Нина  МААНДИ       

ЭПИТАФИЯ   С   РУССКИМ   АКЦЕНТОМ


     МОЙ  МУЖ,  ЕГО РОДИТЕЛИ  И  РОДСТВЕННИКИ

     Он возник передо мной в новогоднюю ночь в актовом зале Владимирского пединститута  -  соседка по комнате подвела за руку молоденького офицерика, шепнула:
     - Нина, уговори его пойти в наше общежитие продолжать встречу Нового года.  У нас же в компании всё равно одного парня не хватает. Мне он нравится, зову к нам, но не идёт  -  стесняется.
     - Стесняется? – я  глянула на него оценивающим взглядом, так как уже по давней традиции была ответственной не только за организацию, но и за  благополучный исход всех  «межсобойчиков»  в  нашей  комнате.
     Передо мной стоял высоченный, худющий и очень красивый человек. Он и вправду как-то неловко переминался с ноги на ногу, смущенно улыбался и вообще казался совершенно «нездешним». Однако долго уговаривать его не пришлось  -  он почти сразу согласился пойти с нами,  тут же пригласил на вальс (почему-то  не подругу  мою, а меня),  представился:
     - Иво Маанди, эстонец …
     Через пять месяцев состоялась наша свадьба. С ним мы прожили 25 лет, 6 месяцев и 26 дней  -  до самой его преждевременной смерти.
       До встречи с ним ничего толком не знала ни об Эстонии, ни об эстонцах. Представлялось: море, парус  - заграница.
     Когда  через три месяца после нашего знакомства он сделал мне предложение, я решительно отказала:
     - Нет! Я же вас не люблю …
     И вдруг услышала в ответ  нечто совершенно невообразимое:
     - Это ничего  -  вы просто ещё не знаете меня. А когда узнаете, полюбите.
     На долю секунды сжалось сердце: «Господи, чудак какой-то…». И  чуть ли не в первую
ночь медового месяца  -  новое удивление:
      - Я тебя обманул …
      «В Эстонии у него семья и, по меньшей мере, трое детей», - мелькнула ужасная догадка.
     - Как обманул? В чём?
     - Я тебе сказал, что мои родители не смогли приехать на нашу свадьбу. Отец действительно не смог, а вот мать… У меня нет матери  -  она бросила нас с отцом, когда мне было четыре года.
     - Так что же ты мне раньше ничего не сказал?
     - Я боялся, что ты из-за этого не выйдешь за меня замуж.
     И опять на долю секунды сжалось сердце: «Господи, они все, что ли, там такие, эстонцы?».
     Он что-то ещё долго объяснял на своём чудовищном русском языке  -  в памяти, скорее даже где-то глубоко в душе, осталось острое чувство сострадания  к этому его горю, к его такой трогательной незащищённости. Чувство это живо во мне до сих пор. А тогда на уровне разума впервые при мысли об эстонцах подумала: «Какой же это, должно быть, целомудренный народ, если позор матери, бросившей когда-то своего ребёнка, считается у них таким грехом, что муж мой не посмел признаться в этой не своей вине даже перед свадьбой».     
     С отцом мужа познакомилась, когда мы приехали  в Эстонию в первый наш   совместный отпуск. Как добирались до Тарту, не помню. Стою на автобусной остановке.    Иво ушёл за билетами  -  что-то его долго нет. Смотрю на часы, слышу эстонскую речь, явно обращённую ко мне, поднимаю глаза и  на вопросительный взгляд женщины развожу руками …
     - Она спросила, который час, - смеётся появившийся как из-под земли муж. – Пойдём  -   вот наш автобус. А язык-то эстонский учить надо было  -  я же тебе говорил…
     Вот-вот, чего-то подобного я, видимо, и опасалась, когда при одной мысли, что скоро придётся ехать к мужу на родину, становилось тревожно на душе.
     Язык, конечно, надо было учить  -  кто спорит. И я честно попыталась это сделать. Первым выражением, с трудом, надо признать, запомнившимся, было показавшееся не очень благозвучным: «Mina armastan sind“  («Я люблю тебя»). Потом  -  прекрасно звучащее, прямо как музыка, слово «lutikas», оказавшееся при переводе (брр) «клопом». Удивляло поначалу одинаковое с немецким языком звучание (при совершенно разном значении) некоторых слов. Понятна и даже приятна была, как встреча со старым знакомым, артикуляция некоторых звуков, так похожих на немецкие умляуты.  Но 14 (четырнадцать!) падежей  -  вот это была уже совершенно неожиданная «приятность»! Впрочем, язык как язык и его, конечно же, надо было учить. Но когда? И, главное, зачем? За почти 20 лет совместной жизни (до окончательного переезда в Эстонию)  побывать здесь пришлось раза три. А все остальные годы  -  «…широка страна моя родная». В общей сложности мест временного проживания, как подсчитал муж в год своей ранней смерти, было 27. Кто переезжал хотя бы дважды с квартиры на квартиру, поймёт, до чужого ли языка мне было. Говорю это не для  оправдания  -  скорее ради прояснения ситуации.
      Несколько  посещений родины мужа  камня  на  камне не оставили от наивного представления «море, парус  -  заграница». Хотя было и море - правда, такое  ледяное-ледяное. Был и парус  -  на картинках  в немногочисленных тогда туристических буклетах (Олимпийский центр в Пирита в те годы ещё не мог даже присниться никому в самых радужных снах). Заграница тоже, наверное, была, но тогда я так и не поняла, что это такое и где здесь она, эта самая «заграница». В общем, одно сплошное: «мечты, мечты, где ваша сладость…».
     Оказалось, что все свои 19 лет мой муж прожил на хуторе и в первый же мой приезд с гордостью показывал огромный яблоневый сад, окружённый со всех сторон  вплотную стоящими высоченными соснами.
      - Это всё мы с отцом сажали,- тут же доложил он мне с гордостью.
     Перед моими глазами и до сих пор появляется вдруг иногда как наяву этот сад: сосны, яблони и прекрасный куст огненно-красных пионов у маленькой калиточки. 
     И первое знакомство со свёкром помню так отчётливо и с таким добрым чувством, словно это было вчера. Особенно поразили тогда руки старого Яана  -  руки, разбитые непосильным трудом сначала на своём хуторе, потом на колхозных полях, руки с растопыренными пальцами, которым огромные узлы в суставах не позволяли соединиться. Помню толстые книги в тёмных, старой кожи, переплётах и множество небольших одинакового формата книжечек-календарей. Помню очки с одним чёрным стеклом  -  кажется, служа по молодости в армии,  потерял Яан Маанди глаз и потом уже никогда ни в какие военные «игры» не играл. Помнится и  длинное железное корыто, полное чёрной крови и белой ячневой каши  -  Маанди старший делал по случаю приезда сына домашнюю кровяную колбасу. И ещё:  кажется, что  до сих пор чувствую запах только что скошенной мужем травы и вижу его сияющие счастьем прекрасные глаза, обращённые ко мне…
      Теперь вот думаю: а ведь именно эта необыкновенно душистая трава, скошенная своими руками у порога родного дома; эти кровяные колбаски, изготовленные опять же своими руками на пару с родным отцом, этот яблоневый сад и ещё многое, многое другое, такое же незаметное и вроде бы обыденное (чего мне не дано было тогда ни увидеть, ни понять-постичь), и было теми чудесными стёклышками разноцветной мозаики под названием Родина, Эстония, которую так сильно любил Иво Маанди и возвратиться куда он всегда стремился так страстно.
       Попыталась было тогда  представить жизнь Яана и его маленького сына здесь, на хуторе. Прикинула: отцу было 47 лет, когда родился сын, и чуть более 50, когда они остались вдвоём. И почти вся их жизнь прошла в этом маленьком деревянном домике, где половину площади занимала кухня, а вторая половина была поделена на две малюсенькие комнатки. На кухне  -  большущая, в треть всего пространства, плита, на которой готовили пищу себе и скотине; длинный деревянный стол со следами горячих кастрюль и ударов ножа-топора по очередному куску солонины. Её закладывали в котёл, недолго варили, потом добавляли картошку или капусту  -  это да ещё молоко и всё от него производное и было почти каждодневной, кроме праздников, пищей хозяина хутора и его сына. И так до тех пор, пока Иво не исполнилось 19 лет, когда  его призвали в армию. Ни старый Яан, ни сын его мне об этом ничего не рассказывали (они и между собой-то почти не разговаривали)  -  просто представилось тогда всё именно так в их доме, когда впервые увидела я отца своего мужа в то далекое счастливое лето.
          Ещё несколько раз довелось мне побывать на этом хуторе, но встречи со свёкром  были недолгими и совсем не запомнились, кроме, пожалуй, одной. В тот раз старый Яан сам попросил привезти и показать ему внучку. Видимо, это было ранней весной, потому что в одном углу кухни  на  куче свежей соломы  безмятежно спал, похоже, только что родившийся телёнок, а в другом углу на мягкой подстилке вальяжно расположилась кошка с котятами. На телёнка двухлетняя Вероника не обратила почти никакого внимания. Зато от котят увести её было невозможно:   она без конца тискала их, пеленала, целовала, укладывала спать, а они,  крошечные, ещё слепые, беспомощные, такие бестолковые и такие беспомощные, снова и снова  расползались по всей кухне. И на всё это внимательно смотрел дед, примостившийся на краешке большущей деревянной скамьи. О чём думал в те минуты старый Яан, что вспоминал, о чём молчал?  
        Через два года его не стало. Перед смертью он долго болел: сначала отказались служить  руки, за долгие годы начисто разбитые непосильной крестьянской работой, в конце концов,  сдало и сердце.  Когда Яан заболел, мы настойчиво звали его к себе в Ленинград, где в то время муж учился в Академии связи. Яан благодарил, но приехать, даже хотя бы полечиться, постоянно  отказывался. Последние его слова перед смертью: «Иво, Нина,  я согласен жить с вами в Ленинграде, я согласен…». Но было уже поздно.
     Слова эти нам с мужем передала … его мать. Оказалось, что она жива и здорова, появилась впервые передо мной примерно за полгода до смерти Яана. Появилась буквально как в том анекдоте: постучала в дверь, вошла, поздоровалась  и представилась: «Я  -  мама Иво!».
       Со времени того памятного признания мужа о том, что у него нет матери, мы, кажется, ни разу и не говорили о ней. И вдруг это «явление …». Помню: когда Иво вернулся  в тот день с занятий, они долго и сердито говорили о чём-то  по-эстонски. Я  не понимала смысла, но чувствовала,  ощущала,  как невыносимо тяжело было моему мужу. Когда после её ухода я попыталась было хоть как-то успокоить его, он сказал, как отрезал:
     - Забудь!
     Но забыть уже не получалось  - она появлялась теперь всё чаще, старалась приходить в его отсутствие, привозила какие-то подарки сыну, внучке, даже мне, хотя невзлюбила меня, похоже, ещё задолго до нашего знакомства. А однажды приволокла  целое ведро солёных желтых груздей и все обитатели нашего общежития несколько дней с упоением наслаждались великолепным вкусом этого эстонского деликатеса. К слову, жили семейные слушатели Академии связи в спартанских условиях: когда-то огромную  солдатскую казарму разделили на 30 комнаток-пеналов, на импровизированной кухне поставили 18 плит, обычный солдатский  (просто с дырками в цементном полу)  туалет разделили не очень высокой стеночкой на «для девочек» и «для «мальчиков»,  а по огромному коридору наши дети без устали гоняли на велосипедах. 
       После каждого посещения его матери у нас с мужем случался скандал: на мои попытки примирить их, на все доводы типа: «Какая бы ни была, но это всё-таки твоя мать», он неизменно отвечал:
     - Ты её не знаешь, да и знать тебе ничего не надо  -  просто даже не пытайся говорить со мной на эту тему. 
     Да я особенно-то и не настаивала, тем более что все её посещения прекратились также внезапно, как и начались. А потом пришло письмо. В нём очень красивым крупным детским почерком (видимо, её приёмной дочери) на русском языке были перечислены под номерами все гостинцы и подарки (вплоть до грибов и вязаных носочков для внучки), которые привозила в Ленинград мать моего мужа. И после каждого предмета красными чернилами была обозначена какая-то цифра. Вначале я даже не поняла, что всё это значило. Но когда в конце списка увидела: «Итого: …  рублей»,  вдруг   осознала  происходящее.  И поняла, наконец-то, весь скрытый до сих пор для меня ужас слов сына о живой матери: 
     - У меня матери нет! 
     Я отдала ей все деньги согласно представленному списку, хотя за её презенты лично мне расплачивалась с ней при каждом «счастливом» от вручаемого подарка, случае. В душе надеялась, что встретиться  с ней больше не придётся. Не тут-то было!
       Однажды в очередной приезд на хутор к Яану увидела незабываемую картину:  мчится по полю лошадь, в телеге  -  мужчина и женщина, у которой из-под белой фаты развеваются седые космы … Мне объяснили, что это мать моего мужа выходит замуж. И уточнили  -  в 17-тый (семнадцатый) раз!
       Когда Иво умирал у меня на руках (жить ему из отпущенного врачами  после операции полгода уже ничего не осталось), я позвонила его матери. И первое, что услышала от неё:
     - Обязательно спроси у  Иво, где он хочет, чтобы его похоронили.
     А потом она подала на меня, вдову с двумя детьми, младшему из которых не было и 13 лет, в суд на раздел имущества. И суд этот состоялся. И мать его с наслаждением лила на покойного сына, а заодно и на меня,  совершенно жуткую  грязь. Какое-то время я слушая всё это в корявом переводе с эстонского на русский. Потом не выдержала и  попросила судью прекратить весь этот кошмар, согласившись на любое  решение. К чести суда, приговор оказался справедливым. По моей же просьбе в его решении был  записан даже  пункт о том,  что памятник на могиле мужа я поставлю сама. К тому времени мать уже успела присвоить даже собранные на памятник  бывшими сослуживцами мужа  не знаю уж какую там сумму  -  просто ко мне, видимо, в те дни никто не решился подойти, а она развернула вокруг похорон сына поистине титаническую деятельность.
      Что же после всего этого могу я думать об эстонцах!? Остановиться на том, что воистину справедлива мудрая русская пословица «В семье не без урода!»? И снова, независимо от моей воли, в сердце  -  щемящая боль от невысказанного вопроса: «Неужели и в самом деле  эстонцы такие?»  Чувства чувствами, а разум сопротивляется  -  такого просто не может быть! Тем более, что есть примеры обратного: родная сестра матери моего мужа Линда и ее дочка Ирина.
      Тогда они жили в Пярну и принимали нас так, словно роднее у них нет никого на целом свете. Дело даже не в угощении (с этим-то как раз по нашим, русским, понятиям всё было  очень скромно), а в каком-то  особенно тёплом, бесконечно добром отношении к Иво, которое они невольно переносили и на меня, его жену.
       Позже женщины переехали в Таллин. Помню их жилище в каком-то общежитии в Копли. В узкой комнатке уместились только  маленький столик  и огромная кровать-кушетка, в дальнем углу которой сидел в подушках  бледненький мальчишечка с огромными печальными глазами  -  сын Ирины Сашенька. У него был врожденный порок сердца. Отец мальчика то ли ещё где-то плавал, то ли уже спился. Сашу вынянчили, вырастили, выучили, воспитали эти две женщины, которые работали день и ночь. И ночь  -  в буквальном смысле:  это когда они уже переехали жить в центр Таллина.  В то время почти каждое здание на Вышгороде имело свою автономную котельную и кочегары были в большом дефиците. Ирина, кроме того, ещё и прекрасно шила на заказ. Уму непостижимо, как эти две женщины могли годами тащить на себе такой непосильный груз! 
       От встреч с ними в те времена осталась такая вот смешная подробность. Тогда Линда и Ирина, наверное, неплохо зарабатывали, но почему-то у них никогда не было нормальных домашних тапочек. Вместо них  -  старые босоножки, старые же мужские туфли с отрезанными ремешками и задниками. Откуда бы мы к ним ни приезжали, (особенно, когда жили в Германии), обязательно, вместе с другими подарками, привозили каждой красивые домашние туфли. Но мать и дочь дома по-прежнему носили эти ужасные  босоножки и кастрированные мужские шлёпки. Однажды я всё-таки осмелилась спросить,  почему  они отвергают наши подарки? Женщины неловко помялись, перекинулись несколькими фразами по-эстонски, ответили вопросом на вопрос:
     - А куда здесь в них ходить? Вот когда наконец-то получим настоящую квартиру …
      Своя настоящая  квартира  -  это была мечта всей их нелегкой жизни. Обе комнатки в последнем их жилье на Вышгороде были плотно заставлены ящиками с деталями новой мебели, с сервизами и коврами  -  всё богатство ждало урочного часа.
     Получили они свою квартиру где-то в восьмидесятые годы. И даже не  одну, а сразу две, причём на одной лестничной площадке. Две  потому, что к тому времени Саша уже был женат, у него росла дочка,  молодые ждали второго ребенка. Но и в этих квартирах родственники мужа пожили недолго  -  две квартиры с окраины города  обменяли на одну шикарную в самом центре столицы. Вот, оказывается, какую мечту лелеяли родственники моего мужа всю свою нелёгкую жизнь!
       Но и это была ещё не вся их мечта: примерно за год до размена квартир они купили в самом престижном пригороде Таллина дачу. Когда назвали цену, я оторопела:  10 тысяч рублей  -  сумма по тем временам умопомрачительная! Но и это было ещё не всё: вскоре они купили машину для Сашиной семьи, потом двухэтажный дом в том же престижном пригороде,  потом ещё одну машину …
       Вот так на живом конкретном примере и постигала я менталитет  истинных постоянных жителей Эстонии, менталитет, совершенно не похожий на наш образ жизни и мой образ мыслей об этой жизни. 
       Ирину и Линду я искренне уважала и уважаю до сих пор за их каторжный труд для осуществления своей мечты. Уважаю, но и сильно  жалею  -  мне кажется, что ничего светлого в их жизни не было, кроме их бесконечно любимого, единственного и неповторимого Сашеньки-Сасся. Только однажды Ирина решилась съездить с ним на тёплое Черное море, ито через несколько дней сбежала оттуда: жарко, здоровье не позволяет, сердце не лежит, потому что всё там оказалось странным, незнакомо-непривычным, чужим. Сейчас вот думаю:  наверное, Ирине тогда в России было также неуютно, как и мне в Эстонии, хотя, к примеру, уж с языком-то у неё никаких проблем не было  -  русский она знает отменно.
     Ни с родителями, ни с родственниками моего мужа мы никогда не затрагивали вопросов межнациональных отношений  -  в этом не было никакой необходимости. Но вот пришла «поющая революция» и мы, русские в Эстонии, узнали про себя всю ужасную «правду». Оказывается, все мы здесь  -   оккупанты и мигранты,  своим присутствием мы угрожаем самобытности и даже самому существованию эстонского народа.  Все мы, русские, поголовно виноваты в репатриациях и репрессиях против эстонского народа. Свою  ужасную «вину» мы  можем искупить только тогда, если немедленно все, как один,  схватим  ЧЕМОДАНЫ, стройными рядами зашагаем на  ВОКЗАЛ  и укатим к себе в РОССИЮ. 
     Муж мой к тому времени уже несколько лет покоился на кладбище, мать его после суда наконец-то оставила меня в покое, а вот Ирина как-то высказалась:
     - Конечно, всё так  -  ведь мы хотим быть свободными и самостоятельными …
     - А я, значит, мешаю быть тебе свободной и самостоятельной?
     - Нет, не ты… Но другие…
       Больше мы эту тему никогда не затрагивали. Да и встретились только через двадцать с лишним лет на похоронах Линды (пусть земля ей будет пухом!). Во время поминок мы с Ириной сидели напротив друг друга. Её изрядно повзрослевший-постаревший  сын, которого раньше звали Сашей-Сашенькой-Александром, а теперь давно уже зовут Сассем и у которого фамилия тоже уже давно  эстонская (при регистрации брака взял фамилию жены), шепнул матери по-эстонски, показав лишь глазами на меня:
     - Почему  ты не поговоришь с Ниной?
     - А о чём мне с ней разговаривать!?
     Да, уж лучше бы  я совсем ничего не понимала по-эстонски, чем услышать такое вот от так любивших когда-то меня, русскую, родственников моего мужа. Горько и обидно! Тем более что в  советские-то времена Ирина была Евдокией Венчиковой …
       Вот так «всё смешалось в доме …». Круг замкнулся! И как тут разобраться  где, кто, кому  теперь  свой  и кто  кому чужой? 



    ЧУЖИЕ    СРЕДИ   ЧУЖИХ?

     Так подробно рассказываю о родителях и родственниках мужа потому, что твёрдо уверена: чтобы узнать страну, в которой приходится жить, надо постараться понять её коренных жителей. И мне казалось, что за 25 с лишним лет жизни с эстонцем и пусть не очень тесном, но всё-таки довольно долгом общении  с его родными, родственниками и  коллегами по работе успела кое-что познать,  понять или хотя бы как-то объяснить себе. Но многие вопросы так и остались без ответов.
     Работает, к примеру, в Научной библиотеке Тартуского университета человек  -  кладезь знаний  об этой библиотеке. К ней без конца обращаются с вопросами помочь найти материал, подсказать ответ  буквально  все  -  от студента до профессора и доктора  соответствующих наук. И она всем помогает, делится своими находками, бескорыстно отдаёт свои наработки  по вопросам  истории библиотеки, её неисчерпаемым фондам. Спрашиваю у  этой незаметной, а по сути, незаменимой труженицы:
     - А почему вы сами-то ничего не напишете, не издадите под своим именем?
     Мой вопрос не только поставил её в тупик, но и, кажется, даже напугал.  Однако через какое-то время она показала мне не очень толстенькую пока папочку:
    - Знаете, я действительно собрала вот тут какие-то мои находки по истории библиотеки. Может быть, и в самом деле удастся  что-то издать  -  спасибо за подсказку …
      А самой-то ей, почему не пришла в голову эта элементарная мысль!? Может, здесь какой-то специфический эстонский менталитет срабатывает? Мол, «каждый сверчок  знай 
свой шесток», «не в свои сани не садись»  -  так это «звучит» по-русски. Или всё совсем не так?
     Другой пример  -  и опять из опыта работы в Научной библиотеке ТГУ. Очередной юбилей университета. В Москве на Выставке достижений народного хозяйства страны организуют  выставку. Мне поручено написать о библиотеке. Проходят торжества, отмечают тех, кто был  причастен к их организации, в том числе вручают медали ВДНХ. Среди награждённых  -   директор библиотеки, Юрий Лотман и … ваша покорная слуга: золото, серебро, бронза. Мне просто неудобно, стыдно:  кто они и кто я! Не удержалась, прямо спросила директора библиотеки:
      - А мне-то за что такая честь?
      - Значит, в Москве очень понравился стенд, к которому вы написали текст, - на полном серьёзе ответила директор библиотеки.
     И что вот  это такое?  Эстонский менталитет,  советский идиотизм или та самая «гремучая смесь», которая получилась в результате неумного соединения  несовместимых  ингредиентов!? У меня так  и  не нашлось ответа на этот вопрос. 
      Или вот само понятие свободы. О какой свободе мечтали те же родственники моего мужа? При советской власти они много трудились, но и неплохо зарабатывали. А до войны вся многочисленная семья матери Иво постоянно, из года в год каждое лето работала на хуторе у Яана Маанди. Так о возвращении такой «свободы» они потом мечтали все годы советской власти в Эстонии? 
     Задуматься обо всём этом ещё до начала «поющей революции» заставил один случай. Где-то в 1982 или 1983 году на одной конференции услышала фразу, которая заставила мои мозги зашевелиться в непривычном направлении.
     - Зачем мне нужен мир без войны, если нет свободы?
     Наверное, произнеси эту фразу кто-то из докладчиков, я бы и внимания на неё не обратила. Но впереди меня сидела директор библиотеки и произнесла она эту фразу по-русски, словно специально, чтобы я услышала и поняла смысл этих слов. А я ничего не поняла, но насторожилась. Кинулась к книгам  -  опять же ничего, кроме официальной версии о добровольном  вступлении Эстонии в СССР,  вычитать не удалось. Муж, коллеги по работе на все мои вопросы отвечали уклончиво.
     Но копание в книгах (благо была такая неисчерпаемая возможность) не прошло бесследно. Один из документов в сборнике материалов о Великой Отечественной войне поверг меня в шок. Приведу выдержки из донесения полицейского комиссара города Пайде В.Ээлнурма начальнику политической полиции  Мере:
     «… Все выносившиеся до сих пор смертные приговоры в Пайде приводились в исполнение под моим контролем. Около 23 часов из тюрьмы вывели шестерых заключенных-мужчин. Их сопровождали четыре человека из «Омакайтсе», трое полицейских и два тюремных надзирателя, один из которых был на лошади. Заключенные были по три соединены наручниками. Среди них был и Виллем Пивкан. Местом казни было выбрано стрельбище на окраине Пайде, вблизи болота Пряэма, где ранее была вырыта общая могила. По дороге  из полицейского участка привели ещё двух женщин, тоже приговорённых к смерти. 
     Перед приведением приговора в исполнение я выстроил подлежащих расстрелу в ряд на краю могилы, спиной к команде. Заранее было условлено, что каждый из нас будет стрелять в одного из осужденных. Сигналом послужит мой выстрел. Стреляли с расстояния от одного до трёх метров. После залпа все упали. Тогда я ещё раз выстрелил на расстоянии 50 см., выпустив в голову каждого от одной до трёх пуль. Тех, кто после залпа подавал признаки жизни, пристреливали и из винтовок. Всего на расстрел  я израсходовал тогда три обоймы, т.е. 21 пулю.
     Погода в тот день была пасмурная, фонарей у нас с собой не было, так как нет батареек. После расстрела с трупов были сняты наручники и перед тем, как положить их в могилу, я осмотрел каждого. Ни один не подавал признаков жизни. Мы сложили трупы в могилу и пошли в полицейский участок за остальными приговорёнными к смерти. Полицейский участок находится на расстоянии 800 метров от стрельбища.. С ними поступили также, как с предыдущими. Перед тем, как свалить их в могилу, я вместе с членом «Омакайтсе» Пеетером Лаубе ещё раз пересчитал ранее сложенные туда трупы. Все были на месте. Закончили мы всё это дело около двух  часов ночи.
     6 декабря 1941 года около 15 часов Кяруский районный констебль сообщил, что Виллем Пивкан, раненый, явился домой. Было приказано доставить Пивкана в Пайде. Его привезли туда и в ту же ночь он был  расстрелян вторично».     
     Понимаю, знаю: предатели, мерзавцы, выродки, звери в человечьем обличье во все времена были и всегда, наверное, будут среди разных  народов  -  национальность здесь не причём. Читать об этом, видеть в кино доводилось не раз. Но чтобы вот так, в одни сутки  расстрелять человека  дважды, а потом хладнокровно, в мельчайших подробностях  донести в рапорте начальству  -  это за гранью! В это просто не хотелось верить. Но ведь так было. И делали это не немцы, а сами эстонцы.
      К тому времени, как мне в руки попался этот документ, я уже, как мне казалось, неплохо знала и понимала эстонцев. Все они казались мне такими спокойными, такими рассудительными, такими порядочными, такими трусливо-пугливыми, но и такими себе на уме, такими тугодумами, но и такими крепкоделами … Для меня это уже был народ, безумно любящий сам себя, свою маленькую родину, крепко цепляющийся за свою национальную независимость, сохраняющий как зеницу ока свою культуру, язык и самобытность… И вдруг такой вот документ! И что мне делать с моей памятью  -  до сих пор, проезжая мимо указателя «Пайде» по дороге из Таллина в Тарту или из Тарту в Таллин, я вижу окровавленного, полуживого человека, который в одни сутки «был расстрелян вторично»…
      Ах, эта наша «услужливая» память! Уже сразу после  первого чтения того страшного документа, она вдруг  выдала эпизод из моего раннего детства. Когда началась война, наша семья жила в Валга. Отца, в ту пору  совсем зеленого офицера, едва успевшего окончить в Ленинграде краткосрочные курсы артиллеристов,  сразу же из снежных окопов финской войны направили на новую советскую границу  -  в Прибалтику.  Отец вступил в бой, наверное, с первыми разрывами фашистских  снарядов. А семьи военных должны были эвакуироваться.
      В моей детской памяти эвакуация отпечаталась тремя эпизодами. Первый: мы вчетвером  (двухлетние братья-близнецы на руках у мамы, я, четырёхлетняя,  вцепилась в мамину юбку)  пробираемся по какой-то траншее, а над нашими головами медленно проплывает очень красивая  -  глаз не отвести  -  узорная, по-видимому, чугунная решётка уличных ворот. 
     Второй эпизод: грохот, пыль, взлетающие в небо столбы чёрной земли, я бегаю вокруг ямы, в которую только что прыгнула мама с двумя моими братишками на руках.  Мама что-то кричит мне, но голоса её я не слышу  -  просто понимаю, что мне надо тоже прыгнуть в эту яму, но меня не пускает туда смертельный девчоночий страх…
      Эпизод третий: слева и справа с сумасшедшей скоростью  навстречу друг другу мчатся два состава. Мы стоим между  этими двумя грохочущими вихрями: мама прижимает к себе моих братишек, я в ужасе обхватила её ноги и кричу, кричу, кричу…
     Поняла, что же тогда происходило, лишь позднее, когда услышала  рассказ о том, что эстонцы, якобы,  выдали немцам время отхода эшелона с семьями военнослужащих. Я не знаю, было ли это правдой. Да и не вспоминала  об этом никогда (ни при знакомстве с будущим мужем-эстонцем, ни после первых посещений его родины, ни после переезда сюда на постоянное место жительства)  -  вплоть до чтения этого ужасного расстрельного  рапорта.  
     И до самой горбачёвской перестройки, до ельциновкого  знаменитого «разрешения» республикам брать свободы столько, сколько захочется,  до самого начала предреволюционной вакханалии и до самой «поющей революции» не было у меня никакого негативного отношения ни к эстонцам, ни к евреям, ни к другим людям какой-то иной национальности. Потому, наверное, в самом начале событий и возникало чувство   жалости к заблудившимся людям,  которые чего-то не понимают, которым надо как-то помочь, что-то разъяснить, уберечь от чего-то негативного, ибо сами они «…не ведают, что творят».
     Происходило это, скорее всего, ещё и потому, что лично меня, а я пишу сугубо субъективные заметки, до поры  до времени, до самой «поющей революции»  не только родственники мужа, но и сослуживцы, и даже незнакомые эстонцы не обижали, ничего плохого не говорили, ни в чём не упрекали. Даже наоборот  -  всегда удивляло какое-то даже подчеркнуто внимательное, доброе отношение, например,  эстонцев-сослуживцев.
       Ещё до того, как меня приняли  на работу в  Научную библиотеку Тартуского университета, был у меня месяц ожидания. За это время вызубрила три начальных учебника эстонского языка для русской школы.
     Как мне нравился уже порядком подзабытый  сам процесс обучения! Я без конца что-то читала, выписывала и заучивала слова, теребила мужа и сына  -  а как это правильно звучит по-эстонски, а что это значит? Муж был счастлив  -  наконец-то! До этого все его попытки заставить меня учить его родной язык оканчивались плачевно. Теперь он с радостью помогал мне. А вот сын, которого отец сумел научить эстонскому всего за полгода (да так научить, что после переезда из Хабаровска в Тарту Эдик смог сразу пойти во второй класс эстонской школы), при первых же моих потугах что-то пролепетать, хватался за живот и от смеха  буквально катался по полу:  «Нет, мам, ты только послушай, как и что такое ты  говоришь!». Я себя не слышала, на сына не обижалась, тем более, что на работе сослуживцы-эстонцы воспринимали мои попытки выучить язык с большим энтузиазмом. И это меня поддерживало и вдохновляло.
     Но, ах, эти вежливые, воспитанные, предупредительные эстонки! Конечно, между собой они общались на родном языке, но как только в отделе появлялась я, моментально  переходили на русский. Вначале я благодарила их за чуткость, потом стала просить говорить при мне по-эстонски  -  ничего не помогало. Я пошла  на городские курсы, потом наняла репетитора  -  знания мои оставались на уровне  того месяца, когда я попыталась учить язык самостоятельно. Не удалось мне заговорить и после интенсивного курса, когда уже работала в Таллине. Это было странно, потому что сама себя я не считала  каким-то лингвистическим  выродком и выученным в школе и в институте немецким с успехом обходилась в Германии сама и даже помогала иногда мужу в качестве переводчика. Но как бы то ни было, тогда  с эстонским  языком у меня так ничего и не получилось, а после смерти мужа  даже слышать эстонскую речь было невыносимой мукой.
       Возникли сложности и с  литературой. Когда  мы уже точно знали, что из Хабаровска нас переводят в Прибалтийский военный округ, накинулась на эстонскую литературу. Но, крепко «отравленная» высокой русской (и не только)  классикой, не могла  отделаться от ощущения вторичности всего, что читала у классиков и современных писателей Эстонии. А вот театр меня приятно поразил: каждая премьера в «Ванэмуйне» была праздником и одновременно  приятным испытанием:  во время спектакля понимала я  далеко не всё,  поэтому при обсуждении спектакля с мужем и коллегами по работе выяснять истинную суть пьесы было не только полезно, но и даже  весело.
      Словом, стремление сохранить свой менталитет, свой язык, свою национальную самобытность, свою оригинальную культуру, в том числе и бесподобные певческие праздники,  и многое другое в первые два года моей жизни в Эстонии удивляло, радовало  и вызывало  уважение. И чужой в этой стране я тогда себя не чувствовала, а муж и дети были, кажется, совершенно счастливы. Однако, как всегда неожиданно, случилась беда. 


      ТРАГЕДИЯ   

     Перечитывая сегодня письма и дневники (а веду я их чуть ли не с начальной школы),  поражаюсь, как могла не реагировать на всё, что сегодня кажется явным предупреждением: насторожись, принимай хоть какие-то защитные  меры. 
     Первый  «звоночек» о будущей трагедии прозвучал в 1979 году, когда муж радостно сообщил:
    - Всё! Поздравь  -  меня переводят в Прибалтийский военный округ! А там и до Эстонии  -   руку пожать!
   - Рукой подать,- привычно поправила я его, а сердце больно сжалось! От предчувствия?
   Но  какое там «предчувствие»!? Я радовалась вместе с мужем! Все более чем 20 лет службы в армии он мечтал вернуться на родину, в свою любимую, неповторимую Эстонию! И вот наконец-то! И причём тут мои предчувствия!? А ведь они были, была непонятная тогда тревога. За мужа? За себя? За детей?   
   Из моего дневника: «Вчера проводила своих на самолёт  -  Ивка с Эдиком улетели в Прибалтику насовсем. Муж радуется как дитя, а  МОЁ   СЕРДЦЕ  ЗАХОДИТСЯ  ОТ ТОСКИ,   как от нехорошего предчувствия (18 июня 1980 года)».
     Очень скоро предчувствие начинает превращаться в явную тревогу по каждому конкретному случаю. В одном из первых писем после назначения мужа военным комиссаром города Тарту он пишет: «Вообще-то обстановка в Тарту понравилась. Но есть одна плохая сторона: всё здесь в основном построено на водке.  Так что главная задача, поставленная мне начальством, это борьба с пьянкой. А потом  уже всё остальное».  
     Может быть, прочитав фразу о водке, мне надо было сразу же  насторожиться? Но что и где тогда было «построено» не на водке? Проработав к тому времени полтора десятка лет журналистом и особенно помотавшись пять лет по Хабаровскому краю,  я уже довольно  хорошо знала, на чём была тогда «построена» жизнь в России!?  Но Эстония?  Но Прибалтика!? «Здесь-то водка причём?»  -  думалось мне тогда. 
     Муж мой и в хорошей-то компании всегда  выпивал рюмку-две, а потом «пьянел», пел, и  веселился со всеми наравне, вовсе не прикасаясь к спиртному. Да и откуда ему было знать, на чём «построена» жизнь вокруг!? Его отец, великий труженик Яан Маанди, уж точно «строил» свою жизнь не на водке. Помню по случаю первого знакомства с невесткой и долгожданного приезда единственного сына выставил Яан на стол бутылочку какого-то вина и одну крошечную мензурочку из толстого зеленого стекла, которую и пустил по кругу. 
     Похоже, так «пил» отец моего мужа всегда  и сына держал в ежовых рукавицах. И не только в отношении выпивки. Никогда не забыть мне, с каким восторгом рассказывал  Иво один  случай. Не желая отставать от сверстников, он решил научиться курить, но вначале втихаря ото всех. Только было пристроился парень за копной сена, только-только задымила его сигарета, как перед ним, словно из-под земли, вырос отец с гибким ивовым  «прутиком», как ласково обозвал мой муж орудие науки жить. И этим «прутиком»  отец так отходил своего сыночка, что Ивка больше никогда в жизни не выкурил ни одной сигаретки.
     Сразу со школьной скамьи он попал в армию, оттуда  -  в училище связи, которое, несмотря на свой чудовищный разговорный русский язык (грамматику-то благодаря учителям из провинциальной эстонской школы Иво знал хорошо), умудрился окончить с отличием. В том же году мы поженились, так что негде и неоткуда было моему мужу  познать эту прозу жизни. Потому, наверное,  и я не обратила особого внимания на такие безобидные, казалось бы, слова:  «всё построено на водке». 
     Буквально через месяц в очередном письме  муж пишет: «Работы у меня так много, так много надо знать: где, что есть, кто и как относится к военкомату и вообще к воинской службе … И главное  -  надо поставить себя, заявить о себе. А я начинаю видеть полную распущенность везде  -  и в военкомате, и в городе». В другом  письме уже через три месяца: «Работы так много, что конца-края не видно и его, очевидно, никогда не будет, потому что здесь во всём страшная неисполнительность… Квартиры тоже пока нет: живу там, где и работаю  -  в одной из комнат в помещении врачебной призывной комиссии. Всё в который раз повторяется. Но ведь нам не привыкать, правда? Вот ситуация: от меня зависит решение многих вопросов и даже человеческих судеб,  а для себя ну ничего не могу сделать  -  какой-то заколдованный круг!».
     Бедный мой муж, где ему было знать, что настоящий-то «заколдованный круг» был впереди! «Водка», «распущенность»,  «неисполнительность»  -  это всё были пока просто хиленькие  цветочки. «Ягодки» не заставили себя долго ждать. Из очередного письма: «На работе у меня всё не так, как представлялось, как я привык. Здесь сплошная пьянка в отделениях. Пьют не только привлечённые (гражданские помощники в работе военкоматов – Н.М.), но и офицеры. Я не знаю, не понял ещё, кто здесь зачинщик, на какие деньги пьют? И ведь пьют в основном коньяк. Не знаю, но чувствую, что происходит вокруг что-то очень плохое, кто-то кому-то  что-то делает, а рассчитывается, похоже, тем самым коньяком. Эти бутылки (пустые, а в столах офицеров и полные) я вижу везде каждый день. Те, полные, которые обнаруживаю в столах офицеров, разбиваю на глазах у всех… Как это всё уже надоело! А завтра отчётно-выборное партийное собрание. Буду настаивать на неудовлетворительной оценке работы партийной организации военкомата. Сказал об этом по телефону генералу, но он настаивает на удовлетворительной оценке. Как же так: порядка нет, недостатков куча, а оценка  -  «удовлетворительно»?». Вот он, первый «звоночек» неудовольствия и от прямого начальника!
      Вместе с неадекватным «искоренением» пьянства на рабочих местах новый военком решил разобраться и с медицинской комиссией  -  уж слишком много молодых парней оказывалось негодными к службе в армии. Несколько раз посылал он таких «больных» в Ригу в окружной госпиталь на переобследование  -  большинство из призывников  возвращалось в Тарту с резолюцией «вполне здоров и годен к строевой службе». 
     Отлынивающих от сборов на  переподготовку резервистов, а проходить они её обязаны были каждые пять лет, тоже оказывалось подозрительно много. Особенно возмутил мужа один случай. Очередную переподготовку должен был пройти какой-то высокий чин из горисполкома, который из года в год находил «вескую» причину не делать  этого. Так длилось годами  -  новый военком решил разобраться:  позвонил «герою», спросил, в чём дело. «Упал на даче с яблони  -  сломал ногу, сижу в гипсе, ехать на переподготовку не могу», - пояснил резервист-начальник. Военком сел в машину и через несколько минут  был  дома у этого человека. Открыл ему сам хозяин   -  он был в полном здравии и на обеих здоровых ногах. Отвертеться от переподготовки на этот раз ему не удалось. Но кто же из сильных мира сего прощает такие «наезды». Это могло  бы сойти за анекдот, но анекдот совсем не смешной  -   «фишка» заключалась в том, что именно этот начальник, а не  военком, по закону отвечал за переподготовку резервистов в городе  Тарту.
     А совсем скоро Иво Маанди обнаружил, что немало справок о вызове на сборы по  переподготовке оказались   фальшивками  - подпись военкома на них была поддельной. Неизвестно, на каких «сборах»  были эти люди, но на работе их не было точно, на сборах по переподготовке тоже не было, а зарплату они за это время получали исправно, им сохранялся рабочий стаж и все  социальные льготы. Следовательно, убытки  несло государство, а это уже было наказуемо по закону. Муж доложил своему прямому начальству  -  попросил  помочь разобраться. Военком республики приехал разбираться во главе  солидной комиссии. Разбирались пару дней, ничего криминального не обнаружили, а возмутителю спокойствия  влепили  выговор за  «несоответствующее исполнение …». 
     После этих событий справки, главным образом фальшивые, повалили-посыпались из военкомата на предприятия  непрерывным  грязным потоком. Не находя поддержки у прямого начальства, военком Тарту, собрав кучу подделок, обратился в городскую прокуратуру - дело-то впрямую касалось гражданских предприятий. Все эти справки вскоре вернулись к моему мужу уже через  военкома республики, потому что тартуская прокуратура не нашла в этом деле никакого «состава преступления». 
       Так порочный круг замкнулся. Мы с мужем долго думали, что же делать дальше? Решили подождать  -  как-то всё же не верилось, что республиканский военкомат, военная прокуратура спустят всё на тормозах.
     Остановиться, подождать, посмотреть, что же будет дальше? Можно было, наверное, поступить и так. А можно было и  вообще «забыть» про  все эти нарушения  -   работал же как-то Тартуский военкомат и до появления нового комиссара!? И ведь ему, новому, не только намекали, но и предлагали чуть ли не в открытую успокоиться и «не возникать», обещали в таком случае жизнь спокойную и безбедную! Очевидно, так и поступали его предшественники и те нынешние «коллеги», которым он теперь  стоял поперёк горла. Но в том-то и дело, что Иво Маанди был другим человеком.
      Видимо, ещё  уезжая из Эстонии  служить в армии, а потом и поступив в училище связи, он решил непременно потом вернуться на родину. И, похоже, это желание вернуться жило в нём, в его подсознании  всегда как нечто само собой разумеющееся, никогда не подвергалось  ни сомнению, ни обсуждению, ни тем более осуждению. И когда его после Германии отправили аж в Хабаровск (а мечтал-то в конце службы попасть уж  если не в Эстонию, то хотя бы в Прибалтийский военный округ), он решил вообще уйти из армии. Но его не отпустили  -   дальневосточные пять лет  пришлось отслужить верой и правдой.
    - Ну, уж после 25 лет службы они  меня точно не удержат в армии ни одного дня, -  уставив на меня свой упрямый, арийский, с выступающими надбровными дугами лоб, словно собираясь бодаться, говорил Иво каждый раз, когда речь заходила о возвращении в Эстонию. 
      За  25 лет совместной жизни я  окончательно и бесповоротно убедилась, что если этот человек чего-то хотел, то добивался непременно! Прекрасное само по себе, такое качество, как настойчивость в достижении поставленной цели, было у него гипертрофировано и становилось просто обычной эстонской, как мне казалось, упёртостью. Да, он был настоящий эстонец-тугодум  -  раскачать его, убедить в чём-то было ох! как нелегко. Но уж если он чего-то понял, усвоил и решил, что это верно и этого стоит добиваться, то переубедить его было почти невозможно. Так что «остановиться, подождать, посмотреть, что будет дальше» он ещё мог. Но в решении, как он поступит дальше, я могла не сомневаться. 
     Основы характера: честность, порядочность, добросовестность, трудолюбие, бережливость, требовательность к себе и другим, и даже некая  настырность, конечно же, были заложены отцом, школой и всем укладом чуть ли не патриархальной хуторской жизни в глубинке Эстонии. Но и жизнь  с русской  женой,  20 с лишним лет службы в советской армии, в том числе учёба в Академии связи, где главное: «Приказ есть приказ!»,  не прошли впустую. Не трудно представить, какая «гремучая смесь»  могла получиться и действительно получилась в итоге!  Так что в Эстонию Иво Маанди вернулся уже другим,  а именно советским, эстонцем. Любить свою родину он не перестал, но и примириться с тем,  что творилось в Тартуском военкомате, не мог! Это я понимала очень хорошо. Но не зря говорится, что надежда умирает последней  -  вот  я решила хотя бы попытаться  помочь мужу. 
      Со своей исконно русской верой в царя-батюшку, в барина, который вот приедет и всё рассудит, не сказав ничего мужу,  решила  написать частное письмо  прямому начальнику Иво военкому Эстонской ССР генерал-майору Р. Киудма. Мне всё казалось, что истинное положение вещей от него скрывают, а если и докладывают, то в искажённом виде, поэтому он просто может не знать, что же на самом деле происходит в Тартуском военкомате.  На письмо это  (крик моей души!) Р.Киудма не ответил, а Иво Маанди получил очередной выговор уже чуть ли не за разглашение военной тайны.
      Теперь с каждым днём становилось всё хуже  и  хуже: свора прислужников, словно получив команду «Ату его!»,  совсем обнаглела:  коньяк  в военкомате лился рекой - военные и гражданские работники пили  чуть ли не в открытую, поток фальшивых справок на предприятия уже невозможно было остановить. Ко всему  этому прибавилось огромное количество жалоб  на военкома в разные инстанции и по всевозможным поводам вплоть до аморалки (ха-ха-ха  -  мне ли было не знать, какая  это чушь!). 
    А потом  на моего мужа было совершено настоящее покушение: с боковой дороги выскочил грузовик и на полном ходу врезался в уазик военкома. Машина свалилась в кювет,  несколько раз перевернулась и …  встала на колёса  -  муж почти не пострадал. Видимо,  он ещё не полностью испил чашу отведённых ему судьбой испытаний. Тогда он не заявил даже в милицию, а зря! В дальнейшем его же самого обвинили в аварии и порче казённого имущества,  приказали оплатить ремонт машины из своего кармана. Воистину  -  фарисейству нет предела!
     А тут подоспело и новое очередное испытание: на столе военного комиссара города Тарту  оказалась любопытная папочка с делами нескольких призывников, которые должны были отслужить в армии уже пару-тройку лет тому назад. Сразу бросилась в глаза знакомая фамилия - сына  заместителя председателя Совета министров Эстонии. На папочке карандашом довольно чётко было начертано: «Докладывать лично военкому республики». И мой наивный  муж в точности исполнил «указание» - сразу же позвонил в Таллин своему прямому начальнику. И этим подписал себе смертный приговор, так как в папочке были прямые доказательства, что по знакомству, протекции свыше, за элементарную взятку спокойно можно было откупиться не только от военных сборов, но и от срочной обязательной службы в армии. 
     Похоже, о таком положении  знали буквально все, у кого сыновьям предстояло идти в армию. И происходило это, очевидно, не только в Тартуском военкомате, но прецедент случился именно здесь, а муж мой, весь такой правильный, честный и законопослушный эстонец,  просто оказался не в то время и не в том месте. Теперь же вся мощь карательной системы государства эстонского, а не  только военного ведомства,  обрушилась на несчастного нарушителя спокойствия!
     Бесконечные проверки, комиссии, вызовы «наверх» посыпались на голову моего мужа с новой силой. Его (именно его  -  возмутителя спокойствия!) стали обвинять во всех тех неполадках, нарушениях, взятках, преступлениях, которые он сам же обнаружил и  пытался как-то остановить, исправить. Теперь он должен был писать бесчисленные справки-пояснения  в своё  «оправдание», хотя не был виноват буквально ни в чём! 
     По своему  многолетнему журналистскому опыту я знала, что остановить этот кошмар сможет теперь только одна инстанция  -  Центральный комитет Коммунистической партии СССР. И я поехала в Москву.
      В результате появилась комиссии рангом повыше  -  из Прибалтийского военного округа. Эти люди вызвали и допросили даже меня: что видела, что знаю, где, кто, кому передавал взятки и так далее. По таким вопросам, по самому настрою членов комиссии было ясно, что «честь мундира» им была дороже истины. Так и оказалось  -   и эти проверяющие  «не обнаружили» никаких нарушений. А я снова поехала в Москву.
     Страна наша в то время готовилась к очередному съезду партии. Мне, опять же по собственному журналистскому опыту, было хорошо известно, что в такие времена к просьбам  и жалобам трудящихся относятся особенно трепетно. И вот только теперь началось настоящее разбирательство: было возбуждено судебное дело, началось следствие, состоялся суд. Пять человек за взятки и другие преступления получили различные сроки наказания   -  от двух до девяти лет тюрьмы каждый. 
     К сожалению, это были лишь  прямые исполнители  -  фактически пешки.  Высшие же чины отделались лёгким испугом. К примеру, в ответе мне из военной прокуратуры СССР написано: «В деятельности военного комиссара Эстонской ССР генерал-майора Киудмы Р.В. имел место случай предоставления необоснованной отсрочки от призыва в армию на действительную военную службу. За допущенное злоупотребление и ряд упущений в служебной деятельности Киудма привлечён  к строгой партийной и дисциплинарной ответственности». А в передовой статье газеты «Красная звезда» появилась и такая вот расшифровочка: «Строгий спрос предъявлен генерал-майору Р. Киудме: в течение длительного времени, возглавляя военный комиссариат Эстонской ССР, в делах службы рвения не проявлял, а вот в личных корыстных целях действовал предприимчиво, с размахом  -  прибегал к махинациям, крепил связи с «нужными» людьми…». 
     Выходит, правда всё-таки восторжествовала.  Но лично для моего мужа всё это уже не имело никакого значения.  
     В Библии говорится, что Бог не даёт человеку испытание не по силам.  Видимо, в этой жестокой, неравной борьбе силы моего мужа иссякли полностью  -  уже во время следствия, задолго до суда, врачи поставили ему диагноз рак желудка, сделали операцию, сказали, что проживёт он ещё полгода и отпустили умирать домой. Он прожил  полгода и одну  неделю  -  вот это предсказание  исполнилось почти в точности.
      Иво Маанди умер в 49 лет.  Это был чистый, трудолюбивый, кристально честный человек, которого так и не приняла  горячо любимая им его родина  -  Эстония. Даже на его похороны не пришёл ни один его однокашник-эстонец, хотя из России  -  Москвы, Ленинграда, Ярославля, Владимира приехали не только наши русские родственники, но и  его, эстонца Иво Маанди, бывшие однокурсники по училищу, Академии связи, сослуживцы из разных гарнизонов необъятного ещё тогда Советского Союза.
      На гранитном камне на могиле моего мужа  эпитафия: 
                                     IVO  MAANDI
                                        (1936  -  1985)
                                 Военкому и Человеку
                                  от  жены  и  детей
     Надо ли объяснять, почему я решила сделать эту надпись на двух языках!?


     «ДОМ,  РАЗДЕЛИВШИЙСЯ САМ  В  СЕБЕ …»

     Этот  образ разделившегося в себе дома, который в результате не сможет устоять, преследует меня с тех самых пор, как началась "поющая революция". 
      Революция!  Как бы её ни называли:  Французской, Великой Октябрьской, Роз, Тюльпанов или Поющей  -  это всегда беда, всегда боль, почти всегда кровь и смерти … В Эстонии, слава Богу, не было крови, но было безмерное незаслуженное унижение тысяч людей не коренной национальности и даже тех эстонцев,  которые думали и поступали не так, как представляли себе новоявленные «революционеры».
     Да,  перемены в бывшем Союзе ССР были нужны: и в самом деле «низы» уже не могли, а «верхи», выходит, не хотели жить по-старому. Перемены были неизбежны и они случились. Принимаю это как результат  неумолимого хода истории, которая, история, как и жизнь каждого из нас, не подвластны нам и не имеют сослагательного наклонения. Да, да  -  все хотели как лучше.  Получилось …
     Новая Россия  -  боль моя и гордость моя, родина моя и теперь уже заграница, похоже, до сих пор пребывает в этом перестроечном состоянии. 
     Новая Эстония?  Я и к старой-то не успела как следует прикипеть, а при рождении новой, которое происходило на наших глазах,  было по большей части больно, грустно, а нередко даже  … смешно. Вот несколько картинок с натуры из тех памятных дней.
   … Звонит знакомая и, чуть ли не задыхаясь от волнения, кричит в трубку:
   - Нина, включи радио  -  Сависаар  зовёт всех на Вышгород спасать Дом правительства. Идёшь!?
     «Провокация!»  -  проносится у меня в голове …
    В   ту же  секунду отвечаю:
     - Нет, не иду! И тебе не советую …
   … Другая знакомая  -  коллега по журналистскому цеху, захлёбываясь от возмущения, внушает мне:
     - Ну как ты не поймёшь? ИМЕ  -  это же действительно эстонское ЧУДО! Оно спасёт Эстонию! Обязательно спасёт! Вот увидишь!
     Интересно, многие ли сегодня хотя бы  в той же Эстонии помнят  и знают, что же это было  за чудо  -  ИМЕ?
   … Только что закончился ежегодный традиционный слёт журналистов Эстонии. Стоим на опушке леса, ждём автобус. Вдруг «вчерашний» редактор газеты «Вечерний Таллин» обращается ко мне:
    - Так вы не говорите по-эстонски!? Тогда  -  вон! Вон из Эстонии!  Убирайтесь в свой Псков! – кричит он чуть ли не на весь лес и вытянутой рукой показывает мне точное направление, куда именно «Вон!».
   … Горхолл. Идёт очередное собрание то ли Народного фронта, то ли ещё чего-то. При первых звуках тогдашнего гимна «Моя Эстония» все пять тысяч участников в едином патриотическом порыве поднимаются со своих мест. Сидим, похоже, только мы с подругой, пришедшие сюда из чистого любопытства. Ощущение незабываемое! Наверное, именно тогда поняла я окончательно, как сплочён эстонский народ в своём стремлении к СВОБОДЕ! Тогда же пришла и окончательная уверенность: этот народ добьётся своего во что бы то ни стало!
      Незабываемы и тогдашние визиты в Эстонию Горбачёва,  Ельцина. Результаты этих визитов и принятых тогда решений  вот уже которое десятилетие больно аукаются проживающим здесь «оккупантам», «мигрантам»  и прочим людям второго сорта. И сколько ещё будут аукаться!?  
      А  этот исход!?  Массовый исход «иноверцев»  из  взбунтовавшейся  Эстонии! С мясом, с кровью  отрывали себя люди от своего завода, от своего дома, от своей дачи, от своих друзей. А нередко  -  и от своих  взрослеющих детей, которые  не желали уезжать из теперешней заграницы, а родители не хотели, просто не могли(!) здесь оставаться. И рушились связи, рушилась жизнь тысяч и тысяч людей, чаще всего не по своей воле (направление на работу после окончания вуза, техникума, оргнабор для восстановления разрушенной войной Эстонии, для строительства тех же олимпийских объектов …)  оказавшихся когда-то в этом благодатном уголке необъятной  ещё совсем недавно  Родины.
     Уехать? Уехать! Как терзала, преследовала меня  тогда днём и ночью эта неотвязная  мысль! Это решение казалось единственно верным  -  ну, никак не вписывалась я в новые условия новой жизни в новой Эстонии!
     Любовь и Работа  -  они всегда были в моей жизни главными стимулами, теми «соломинками», которые держали меня на плаву при любых обстоятельствах и трудностях, которые составляли  основное  жизненное понятие  -   Счастье. Но главная Любовь моей жизни давно уже покоилась на кладбище в эстонской глубинке. А Работа …
     Ставшая родной, близкой и даже необходимой газета «Советская Эстония» на глазах превращалась «ни в царевну, ни в лягушку …», а мне не хотелось подпевать «поющей», моё сердце разрывалось от тоски и скорби по той стране, которой не стало в одночасье. И я ушла из  «Советской Эстонии», хотя тогдашний главный редактор уговаривал и, кажется, вполне искренне:
   - Ну, зачем же обязательно уходить?  Ведь можно придерживаться разных взглядов на происходящие события и продолжать работать в одном издании.
     И в самом деле:  в то время, как оказалось, многим такое было «можно». Мне  -  нет! Мне было категорически  НЕ  «можно»! 
     Работа, конечно же, нашлась  -  известно, кого любит эта переменчивая особа! Но всякая деятельность, кроме журналистской, была для меня, что называется, «ни уму, ни сердцу». Так что  «исход»  оставался единственным реальным выходом. Но куда было ехать мне, всю свою жизнь мотавшейся по белу свету сначала за бывшим военным  -    отцом, а потом за другим военным  -  мужем?!  Да и чисто физически мне одной  было не поднять этот переезд в неизведанное  с двумя стариками-родителями и двумя полувзрослыми детьми на руках. Вот так и замкнулся  этот круг моей неспокойной жизни.
     Чем была и чем  стала потом для меня Эстония? Вначале  -  терра инкогнито, земля непознанная: «море, парус  -  заграница …». При первом свидании Эстония предстала красивой  страной с ухоженными полями, серьёзными лесами и бесподобными елями-соснами. И тут же обернулась образами  молоденького красавца-офицера Иво Маанди, его отца  -  великого труженика Яана и его матери  -  великой грешницы  Лейды, а также добрыми, внимательными родственницами мужа.  Чуть  позже оказалось, что  Эстония  -  это забитая  необыкновенными уникальными книгами библиотека Тартуского университета, это незабываемые общенациональные певческие праздники, это  сказочные  башенки и крутые  лесенки старого Таллина …  И уже начинало было казаться, что вот она - земля обетованная!  Но тут случилось то, что случилось: сначала кошмар Тартуского военкомата, потом - трагическая смерть мужа и, наконец,  -  «поющая революция» со всеми вытекающими из этого последствиями.
        Кем ощущаю сегодня себя в Эстонии? Обиженной, оскорбленной, униженной, оккупанткой, быдлом, человеком вторым сортом, изгоем? Нет и нет! В Эстонию я не рвалась, не просилась и даже не получала направления на работу после окончания очередного вуза.  Меня выбрал в жены  истинный эстонец в каком-то там очень далёком колене. Выбрал, женился, привёз на свою бесконечно любимую им  родину,  я обогатила эстонский генофонд свежей кровью великого русского народа. И никому и ничего я здесь не должна  -  скорее, наоборот! Эта моя твёрдая позиция помогала выстоять во время неравной борьбы моего мужа с подонками, во время его страшной болезни и преждевременной смерти. Эта позиция не позволила расслабиться и наделать непоправимых ошибок в годы «поющей революции». Помогает она выживать мне и сегодня.  

Проект поддерживают Европейский Союз, Министерство Културы, Фонд интеграции и миграции  "Наши люди", Европейский фонд интеграции граждан третьих стран