Игорь Калакаускас
Если бы не война...
Посвящаю своей маме...

Моей мамы не стало меньше года назад. Она прожила в Таллинне две трети своей жизни. Так получилось, что мама стала для меня единственным родным человеком очень рано – мой отец умер, когда мне едва исполнилось девять, а живыми своих бабушек и дедушек я не застал. Я был поздним и единственным ребенком в семье и всю жизнь прожил в Эстонии. 
Я хочу написать о Войне. Да, именно о «Войне» - пару десятков лет назад никому не нужно было объяснять, о какой войне идет речь – о Великой Отечественной. О ней я знал только со слов своей мамы. Конечно, я смотрел фильмы, читал книги, посвященные событиям 1941-45 годов прошлого века, но первое детское впечатление о тех непростых временах я получил из рассказов мамы. 
Многие свои повествования она повторяла по моей просьбе. Она так проникновенно говорила об этом, что я решился предложить своей классной руководительнице пригласить свою маму на классный час – «урок мужества», как тогда его называли. Этот урок состоялся, хотя теперь я знаю, что моя мама экзамен на мужество и долг сдавала неоднократно и всякий раз – только на «отлично»...  
Это было лето 1980 года... Мне шел пятнадцатый год, и мама, наконец, решила отвезти меня в Ленинград. Я очень ждал эту поездку, хотя уже был в этом городе, но всякий раз мои визиты в город на Неве были скоротечными, за время которых я едва успевал пройтись по Невскому проспекту и его окрестностям. Я отлично знал, что Ленинград был особой страницей в жизни моей мамы, поэтому не смог ей отказать в просьбе заехать на Пискаревское кладбище, ведь там были похоронены ее родители – мои бабушка и дедушка, которых я никогда не видел, поскольку они умерли задолго до моего появления. 
Была солнечная и очень ветренная погода, хотя было нехолодно. На кладбище почти никого не было, лишь огромная статуя Родины-матери возвышалась над небольшими холмиками, где почти не было имен, а лишь годы: 1941, 1942, 1943, 1944... К одному из таких холмиков и подошла моя мама. Она смотрела куда-то вдаль, и я понял, что сейчас я ни о чем не имел права ее спрашивать. По ее щекам катились слезы, я видел, что вся она ушла в свои воспоминания...
* * *
О войне мама не любила часто говорить, ведь для ее поколения сороковые годы ХХ столетия стали событием, сломавшим всю жизнь. Но военная тема никогда в нашей семье не замалчивалась: и для отца, и для матери это была часть жизни, хотя застала она их совсем в разных местах. Отец, уроженец Литвы, встретил войну десятилетним ребенком: его средний брат вступил в ряды Красной армии, а старший брат подался в «лесные». Глубину этой семейной трагедии я не мог тогда понять, да и сам отец предпочитал эту тему со мной не обсуждать. Моя мама была на семь лет старше моего отца – своего супруга: в июне 1941 она едва успела отметить 17-летие. К этому времени ее семья, чудом спасшись от сталинской коллективизации, перебралась в Ленинград из Тверской области. Семья Папиловых (Папилова – девичья фамилия моей мамы) состояла из родителей и четверых детей, из которых Клава – моя будущая мама – была самой старшей. 
Моему дедушке в 1941 году было уже за 60 (он был гораздо старше моей бабушки), поэтому отправиться на фронт ему было не суждено. На фронт добровольцем отправился его старший сын Василий (мой дядя) – это случилось в 1943 году. Василию в тот момент не было восемнадцати, но он был уверен, что, взяв в руки оружие, сможет отомстить за смерть своей семьи. Погибнув в 1944-ом под Каунасом, он так и не узнал, что война отняла у него только родителей: две сестры и брат остались живы...
О том, что Ленинград оказался в кольце, жители города узнали почти сразу, но никто и подумать не мог, что кольцо будет прорвано почти через 900 дней. А семнадцатилетняя Клава не могла предположить, что ей придется через несколько месяцев стать своей сестре Нине и брату Сергею матерью. Василия, бывшего младше Клавы всего на два года, война застала под Тверью, куда он отправился на лето помогать своим родственникам: он так больше ни с кем из своей семьи и не встретился. 
Бомбежки и обстрелы, голод и холод – ко всему этому ленинградцы быстро привыкли. Город жил своей жизнью, если можно назвать жизнью борьбу за выживание. Единственный кормилец семьи – мой дед – продолжал работать в пекарне и боролся за жизнь своих детей.  Клаве тоже приходилось заниматься тем, чем занимались все трудоспособные жители осажденного города: рыть окопы, тушить «зажигалки» и ждать освобождения. Очень скоро от внезапной инфекционной болезни умер мой дед, спустя несколько месяцев от голода умерла бабушка: Клава вместе со своей сестрой Ниной и братом Сергеем остались одни. Нормы хлеба с каждой неделей становились все меньше и в доме не осталось почти ничего, что можно было бы продать на рынке. Да и откуда взяться добру в многодетной семье, лишившейся родителей? Желая спасти брата и сестру, Клава в самом конце 1943 года сумела завербоваться на работу в тылу. Впрочем, наличие путевки совсем не означало, что удастся без проблем эвакуироваться из осажденного города, тем более увезти с собой несовершеннолетних Нину и Сергея. Кольцо к тому времени было уже прорвано, но осада продолжалась. Сумев хитростью и упорством провести через кордоны охраны брата и сестру, Клава села в поезд, отправившийся в далекую Сибирь: завербовалась она на рубку леса. 

 
Но добраться до места назначения Клаве не удалось: состав подвергся бомбардировке, и единственной возможностью выжить для младших Папиловых было не ждать, когда пути и вагоны приведут в порядок, а возвращаться к своим – в Тверскую область. От поселка к поселку, от станции к станции, но к лету 44-го они добрались до своей деревни Горки Немировского района. Их не сразу узнали, поскольку были уверены в их гибели во время блокады. Именно в своей деревне моя мама узнала, что ее брат Василий ушел добровольцем на фронт – мстить за них. В первый же вечер она написала ему письмо. ...«Похоронка» на Васю пришла через месяц после того, как его сестры и брат после скитаний вернулись в родную деревню – вместе с не заставшим в живых адресата письмом. 
* * *
Вскоре война закончилась, и каждый из героев этого повествования отправился искать свое счастье. Нина осталась в деревне, Сергей подался в город – в ФЗО, а Клава вернулась в Ленинград. Все вроде бы стало налаживаться, но легко в те годы никому не было. Свою следующую утрату моя мама понесла в самом конце 40-х: от заражения крови умерла Нина (смерть была нелепой – от приложенного к неожиданной ране подорожника). Из самых близких остался один Сергей – он обосновался в Донбассе, где работал шахтером – женился и воспитывал двух очаровательных дочерей. Но семейное счастье длилось недолго: внезапный взрыв метана в шахте унес жизнь только обустроившегося в новом доме Сергея. Клава к тому времени уже жила в Таллинне, куда уехала по найму – восстанавливать после войны столицу Эстонии. В Эстонии долго жить она не собиралась, но встретила здесь моего отца, проходившего срочную службу в таллиннском порту. Отец очень хотел увезти ее на свою родину – Литву, но в итоге тоже остался в Таллинне. Вскоре появился я и вопрос о переезде уже не возникал, да и некуда, по большому счету, было молодой семье ехать. Так Эстония стала и моей родиной.

В далекие теперь уже и непростые девяностые мы с мамой решили никуда не уезжать. К тому времени отца уже давно не было в живых, а я наивно верил, что маленькая и тихая Эстония согреет всех своих жителей. Она и согрела, но далеко не всех, но это – уже совсем другая история. Таким причудливым образом я и оказался русским гражданином Эстонии с литовской фамилией. Если бы не война, то мои родители никогда бы не встретились и, значит, в какой-то степени, войне я обязан своим появлением. Но еще больше я обязан своей маме, не только давшей мне жизнь, но и научившей меня всему хорошему, что у меня есть. 
Если честно, то я не очень люблю этот праздник – день Победы. Вообще, не признаю юбилеи и годовщины, предпочитая помнить о самом главном всегда, а не только накануне календарной даты. Но я отлично понимаю, что уходящее от нас поколение день 9 Мая будет носить в своем сердце до самого конца, и никто никогда ни в чем их не переубедит. Да и надо ли?..

ВСПОМНИТЬ ВСЁ

Известный пятидесятилетний период эстонской истории у нас принято обозначать как советскую оккупацию, хотя ответов на очень многие резонные вопросы по событиям этих лет не найти ни в закрытых, ни в открытых архивах. Народ Эстонии должен извлечь главный урок из той национальной трагедии. И все попытки представить все в черно-белом свете обречены на бесплодные дискуссии, где никогда невозможно найти виновников и жертв. Ибо жертвой можно назвать кого угодно – и не ошибиться.
Собственно пятидесятилетний исторический отрезок был не однороден по содержанию.  Сороковые – начало пятидесятых лет прошлого столетия были суровыми и беспощадными для Эстонии. И далеко не у всех хватило мужества встать на защиту своей родины от иноземной власти: количество бежавших от «советского счастья» во много раз превышает количество взявших в руки оружие (имею в виду «лесных братьев»). Но большинство все-таки осталось на родной земле и стало по мере сил и способностей приспосабливаться к новым реалиям. Каждый сделал свой выбор и никому он не дался легко.
Следующий период – 60-70-е гг. В крушение советской власти верили только немногочисленные романтики, в обретение Эстонией свободы не верил почти никто. Именно на этот период пришлось мое детство и юность. Я, конечно, догадывался, что особой любовью к социалистической идее и советской власти коренные жители республики не проникались. Но тут мне приходит на память старый анекдот, финал которого звучит примерно так: «В магазинах ничего нет, но холодильники забиты. Холодильники забиты, но никто не доволен. Никто не доволен, но все голосуют!» Парадокс той жизни меня смущал, но воспринимал я это все как правила игры – они нигде не были опубликованы, но всем были хорошо известны. И ни для кого не было секретом, что уровень жизни в ЭССР был заметно выше, чем в РСФСР и многих других союзных республиках. Да, мы жили за «железным занавесом», но весьма комфортно – по стандартам того времени и той страны.
Настоящие перемены начались лишь в 80-е годы. Лично у меня надлом в душе произошел в 1982 году после пожара в церкви Нигулисте. Хотя уже до этого по Таллинну прошла волна молодежных демонстраций, направленных против советской власти. Но именно этот, зависший над Старым городом надломленный купол средневековой церкви («верхушку» вскоре срезали и к 1984 году полностью восстановили) стал для меня символом начала кардинальных изменений в обществе.
На самом деле, мне очень хотелось, чтобы такая книга – о жизни в Советской Эстонии – непременно вышла. Пятьдесят лет для кого-то – целая жизнь. И я уверен, что в памяти многих эстоноземельцев остались не только очереди за дефицитом и лицемерные лозунги на фасадах зданий. Вопреки (или все-таки благодаря?) советской власти эстонцам удалось сохранить свою самобытную культуру, родной язык и неповторимый дух. И хотя сейчас принято ставить под сомнение дружбу народов СССР, все-таки относились друг к другу иначе. Многие из тех, кто волею судьбы оказался в Эстонии, полюбили эту землю и прониклись уважением к ее жителям. В эти пять десятилетий вместилось много по-настоящему радостных событий, о которых непременно надо вспомнить. Парочку историй вспомню и я, ведь с Эстонией у меня связана почти вся жизнь. Но об этом – в следующий раз.

ПОЛИТИКАМ НЕ ПО ПУТИ С ИСТОРИКАМИ
В 2007 году, сразу после «бронзовых событий», я пригласил на свой урок истории в одиннадцатый класс Хилью Сарапуу – женщину преклонных лет, которая оказалась одной из тех тысяч депортированных, которых советская власть отправила за тысячи километров от родного дома. Я хорошо был знаком с Хильей, поскольку почти два десятилетия мы прожили на одной лестничной площадке в одной из мустамяэских многоэтажек. Ее рассказ гимназисты слушали в гробовом молчании: гостья говорила о пережитом спокойно, почти без эмоций. Но то, что пришлось пережить ей в сороковых годах прошлого века, невозможно было слушать без сопереживания.  
Приглашая Хилью на урок, я преднамеренно шел на конфликт. Особенно, если учесть царившую в тот момент в обществе обстановку и несколько иные традиции, сложившиеся в русских школах в рамках празднования Дня Победы – ведь гость выступил буквально накануне праздника. Но конфликта в моей душе не было, поскольку сам я уверен, что война почти никогда не бывает однозначно борьбой «плохих» с «хорошими», и Вторая мировая война – яркий пример такого тугого узла мелких и крупных политических противоречий. Гитлер, конечно, редкий негодяй, но не стоит на одного него сваливать всю вину за гуманитарную катастрофу сороковых годов: на европейской карте почти нет таких государств, кто принципиально и до конца в те годы отстаивал идеалы демократии и мира. 
Высшей точкой накала упомянутого мной урока стала история встречи Хильи, вернувшейся после нескольких лет лагерей в Таллинн, со своим сыном, которого привезли на Балтийский вокзал из детского дома. Из известных только советской власти соображений, сына репрессированной матери решили отправить на Кавказ – в 1949 году ему едва исполнилось четыре, он встретился со своей матерью только спустя десять лет. Каждый сидевший в классе ученик – это было видно по глазам – пытался представить себя на месте четырнадцатилетнего паренька, ищущего на перроне мать. И многие потом пытались найти ответ на вопрос, насколько были оправданы те неисчислимые жертвы, которые понесли люди в сталинское время.
Помнить о жертвах, конечно, нужно. Наверное, надо проводить какие-то поминальные мероприятия, давать возможность оставшимся в живых делиться своими воспоминаниями, помогать им. Но произнося речи и задаваясь риторическими вопросами, надо быть чрезвычайно осторожными в своих суждениях. Невозможно измерить боль, которая осталась в душах пострадавших людей. Однако в благородном порыве поисков виновных можно прийти к неутешительным результатам. Как это не прискорбно, сегодня уже совершенно неважно, кто на кого доносил и кто кого усаживал в грузовики и товарные вагоны. Бесчеловечная сталинская система круговой поруки, тотального недоверия и безропотного молчания все видевших и многое понимавших поломала миллионы судеб. 
Сегодня никому не станет легче, если станут известны имена организаторов репрессий. Сохранить человеческое достоинство смогли очень немногие. Я вспоминаю жуткие кадры советской хроники, где представительница пролетариата с трибуны клеймила позором «наймитов» и «недобитков», требуя смерти «продажных псов империализма». Виновна ли она была в своем трагическом заблуждении? Возьмется ли кто-нибудь сосчитать всех вскормленных советской властью «павликов морозовых», с боевым задором искавших «врагов народа» и «вредителей»? И, вообще, появится ли когда-нибудь у нынешних эстонских политиков горькое понимание того, что свою независимость Эстония сдала без единого выстрела? И стоит ли так, походя, разбрасываться словом «оккупация», если список по сути поддержавших оккупационную власть исчисляется десятками тысяч имен эстоноземельцев? Кто может определить степень вины каждого? И возможно ли доказать их вину?
Труднее всего извлечь из прошлого урок. Оно ведь никогда не бывает окрашенным в черно-белые тона. И оно всегда будет учить разных людей – разному, каждый будет находить свой ответ. Самое печальное как раз в том, что найденные таким образом ответы одни начинают навязывать другим. К сожалению, история крайне ненадежный помощник в установлении добрососедских отношений – идет ли речь о социальных группах одной страны либо о сопредельных государствах. И никогда ничего толкового из попытки политиков давать исторические оценки не выходило.  

Ощущение собственной страны

Я продолжаю считать, что Советский Союз развалила не Америка и не масонская ложа, не экономический коллапс и не обвалившаяся цена на нефть – СССР, как ржавчина, разъело тотальное лицемерие. Ложь стала пронизывать наше общество сверху донизу, мы все лгали друг другу – и все отлично это понимали. Такое общество было обречено: стоило только чуть-чуть подавить в себе страх и глотнуть свежего воздуха правды, как стало совершенно очевидно: мы разучились верить друг другу. Все остальное стало лишь следствием.
Первые два года после начала «ускорения» (кто не помнит, Горбачев в 1985 году начал именно с него, затем переключился на перестройку и гласность) в Эстонии ничего особенного не происходило, зато понеслось потом по полной программе и с опережением. Возможно, импульс этим процессам придал сам Горбачев, побывавший с визитом в Таллинне в феврале 1987 года. Очень хорошо помню, как опустела школа, в которой я тогда работал, когда стало известно, что генсека ждут в ТПИ – институт находился неподалеку, и все побежали смотреть живого советского лидера.  
Чем больше становилось свободы, тем меньше становилось самого необходимого в магазинах. А в 1991 году на поиск продуктов и того, что по утрам иногда «выбрасывали» в универмаге, уходило времени особенно много. Новый документ, введенный в Эстонии – «покупательская карточка» - выручала не всегда. Неизбежный крах СССР был для всех уже очевиден. И, пожалуй, утро 19 августа стало шоком для тех, кто искренне желал сохранения СССР и тех, кто верил в независимость Эстонии: и те, и другие понимали, что если путч затеян всерьез, то мало никому не покажется. В троллейбусе, которым я ехал в этот день на работу, стояла почти гробовая тишина, а на работе была почти паника. Кто-то пытался припомнить, где кому и что именно говорил и не было ли это лишним с учетом сложившейся ситуации? Радио в тот день не выключали, а к концу дня стало известно, что к таллиннской телебашне подъехали танки. До сих пор не могу понять, почему они поехали именно к телебашне, а не к Тоомпеа, например. Может, потому, что на подступах к зданию Верховного Совета были уже установлены баррикады? Хотя какие это препятствия для бронированных машин?
Как бы там ни было, но жизнь все равно на этом не остановилась. И талоны, которые выдавали в ЖЭУ, нужно было отоваривать. Как раз подходил срок действия одного из них – алкогольного. Никогда раньше, ни позже в моем доме не скапливалось столько спиртного! Ведь, имея на руках вожделенный талон, трудно удержаться от желания его отоварить! Да и в период тотального дефицита и инфляции что могло быть самой твердой валютой, как не заветные пол-литра? 20 августа – на второй день путча – мой приятель уговорил меня поехать в магазин на Луйзе, где, по его сведениям, как раз выбросили искомый продукт. 
Старенький «жигуленок», в котором мы отправились «по неотложным делам» (благо, что мой начальник еще не вернулся из отпуска и отпрашиваться мне не было необходимости) стал чуть ли не единственным транспортным средством на бульваре Сыпрузе: наш вояж совпал по времени с таллиннской забастовкой, в которой призвали участвовать все население. Душа моя не находила покоя, ведь в то время, когда мои соотечественники в знак протеста против ГКЧП припарковали своих железных коней у обочины (даже троллейбусы стояли!), мы мчались на всех порах… за водкой!
Я поделился своими душевными переживаниями с приятелем, но он был непреклонен: «Когда закончится путч, никто не знает. А талоны через пару дней превратятся в кусочек цветной бумаги! Ты уверен, что эти несчастные две пол-литровки тебе не понадобятся?» Увы, он был прав. Мало того, наличие талона еще совсем не означало, что по нему в любое время можно будет получить обещанное. В винном отделе магазина стояла небольшая очередь, и никто в ней не испытывал угрызения совести за то, что в эту минуту он не вместе со своим народом…
До момента закрытия границ и введения собственной валюты (последнее, если помните, произошло в июне 1992-го) ситуация в Эстонии была, по моим ощущениям, какая-то неопределенная. Вроде и в другой уже стране, но в какой именно – не понятно. Однако добровольная отставка Горбачева в декабре 1991 года поставила в этой ситуации последнюю точку. И впервые за всю мою к тому времени двадцатипятилетнюю жизнь за несколько минут до наступления 1992 года никто из руководителей огромной страны к ее населению не обратился. Новый год стал для нас началом новой жизни, которая настораживала и манила одновременно. 
Конечно, жаль очень многого, что безвозвратно утеряно. Я очень рад за эстонцев, которые спустя несколько десятилетий вернули себе ощущение собственной страны. Как жаль, что этого ощущения мне всегда чуть-чуть не хватает… 

© Игорь Калакаускас «Если бы не война»


Проект поддерживают Европейский Союз, Министерство Културы, Фонд интеграции и миграции  "Наши люди", Европейский фонд интеграции граждан третьих стран