Надежда Павловна (имя изменено) рассказывает:

Я родилась в Оренбургской области, в селе Октябрьское, в 1927-ом году. В семье, помимо меня, было еще четверо детей: старшая сестра, две помладше и младший брат. Мы жили в избе, родители работали в колхозе. Отцу повезло, что его не отослали на фронт - в первую очередь потому, что у него получалось особенно хорошо управляться с доверенными ему лошадьми. По окончании школы я стала работать в деревенском магазине. Во время войны по всему району свирепствовал голод, все бедствовали и только думали о том, где бы прокормиться, раздобыть что-то к столу. Одним из рискованных способов был сбор зерен с поля соседнего колхоза,оставшихся после  жатвы. Обычно на это задание посылали ночью несовершеннолетних, хотя ходили и ребята постарше. Однажды, в 1948-ом году, во время такого "похода" устроили облаву, пятеро "преступников" были пойманы, я в их числе. В суде за расхищение государственного имущества мне дали срок  восемь лет тюремного заключения. Я была сослана в Сибирь строить железную дорогу.

В Сибири были ужасные условия: зимой жуткий мороз, летом - комары и прочие твари. Это был женский лагерь, где  девочки, наряду с женщинами постарше, должны были тащить на плечах стокилограммовые сплавленные железнодорожные шпалы, к весу которых зимой еще добавляли весу прилипшие лед и снег. Спали в землянках. Порой мы не могли приподнять головы,  потому что волосы примерзали к стене, которая была изнутри покрыта тридцатисантиметровым слоем льда.

В какой-то момент я сломалась и попыталась отравиться аммоналом. Девочкам удалось вернуть меня к жизни. Я осталась в живых, правда была настолько слаба, что была не в состоянии работать больше недели. До сих пор очень обязана девочкам, которые прятали меня от охраны и выполняли план за меня. До сих пор не знаю, как это им удалось.

В 1950-ом году, после вспышки тифа, меня послали за полярный круг в Норильск.
Это был мой счастливый билет. Я приглянулась одному из эстонцев - лагерному врачу, который сразу пристроил меня на место медсестры. Позже этот врач стал моим мужем. Его история такая же печальная, как и у всех арестантов того времени.

Он заканчивал врачебное отделение Тартуского университета и работал врачом в Домской поликлинике в Тарту. В 1944-ом году, во время празднования окончания года с коллегами, он снял со стены изображение Сталина и отнес в сортир. В то же время в компании находился один из его коллег, имевший намерения по отношению к его женщине. Он воспользовался ситуацией тут же настучав в НКВД.

За супругом пришли уже на следующий день, когда он с братом праздновал новый год в квартире на Тяхтвере. НКВДэшник вежливо попросил прощения и поинтересовался нет ли времени у доктора посмотреть сына старшего исполнителя. Супруг не распознал ничего странного в  подобнойпросьбе - еще какую-то неделю назад он делал этому же ребенку трахеотомию. В печально известном Сером Доме в Тарту ему закатали руки, дали по шее и без особых разговоров посадили за решетку. Его обвинили в измене Родине. Так  как мой супруг отказался ставить подпись под различными бумагами, его били по два-три часа в день на протяжении трех месяцев. В результате постоянных избиений у него стали трястись руки, что поставило крест на мечте построить карьеру хирурга. Он не мог даже складно писать, приходилось выводить каждую букву отдельно. В камере была такая влажность, что ногти были слишком мягкими даже для того, чтобы раздавить вошь, их прокусывали зубами.
Муж сказал, что рекордом было - 168 вшей. Отсутствовала всякая возможность помыться. Воды не было, лицо и тело отмывалось от крови мочей.

В 1945-ом году мужа признали виновным и назначили смертельный приговор, который тут же сменили на  тюремное заключение сроком в 10 лет. Думали, что в любом случае он сыграет в ящик, поэтому какой смысл расходовать патроны. Супруга переправили на корабле по каналу Белого моря в Архангельск и оттуда через Северное море к устью Енисея. По дороге он заразился дизентерией. В трюме, где держали заключенных, для справления нужд в полу была сделана дырка размером в пару квадратных метров, вокруг которой нужно было нагибаться.  Муж был очень слаб, и когда корабль подняла высокая волна, он свалился в эту дыру.  Его выловили оттуда баграми, рванули на палубу и, чтобы отмыть, стали обливать ледяной морской водой. Супруг говорил, что до конца жизни не забудет красоты сверкавших ледяных гор, окружавших его тогда.

В Норильске муж сразу стал лагерным врачом. Его очень высоко ценили как специалиста и блатные и лагерное руководство . Моя жизнь по сравнению с недавним прошлым казалась мне раем. Эстонцы держались вместе и часто справляли сообща всевозможные праздники, пили спирт и пели. Их песни дали мне первые представления об Эстонии. Наши песни по сравнению с их были совсем другими, хотя тоже очень красивыми. Все тосковали по родине в надежде вернуться. Из их разговоров Эстония мне представлялась настоящей сказочной землей.Эстонского я тогда не знала, хотя уже потихоньку начинала различать некоторые слова.

После смерти Сталина - Отца Народов, мой супруг освободился раньше срока. Однако он не поехал сразу домой, оставшись в Норильске ждать моего освобождения. Меня выпустили летом 1954-го года, и я сразу устроилась на работу в городскую больницу, где муж уже работал врачом. Он ни в коем случае не хотел возвращаться домой без гроша за душой. Еще целый год до отъезда в Эстонию мы собирали деньги.

По приезде в Эстонию мы поселились в усадьбе младшего брата моего супруга, находившейся  в деревне неподалеку от Тарту.  Муж хотел построить дом, но ему, как бывшему заключенному, не давали землю. Грунт пришлось взять на имя старшего брата. Строительные работы начались в 1955-ом -  в год, когда мы зарегистрировали свой брак. Все работы надо было делать самим, а необходимое доставать из-под полы, через знакомых, за услуги и дополнительные деньги. Как только был готов
подвал, мы туда переехали. Были проблемы с буржуйкой при приготовлении пищи. Зимой воздух был таким влажным, что по утрам приходилось сливать по два литра воды, скопившихся на натянутом брезенте. В одно утро к нам зашел друг мужа, работавший тогда архитектором, который обрушился с ругательствами: “Ты - старый псих в Сибири не сыграл в ящик, так хочешь теперь вместе с женой испустить тут дух?” Почти насильно он привел нас к себе в дом, где мы жили до переезда в собственное жилье.

На самом деле меня не приняли совсем уж радушно. Я и не ждала другого, поскольку была русской. Мужа предупреждали, что хоть он и привез жену из России, тут у него было невест пруд пруди. Помимо семей братьев моего супруга, я чувствовала искреннее тепло только в двух семьях его друзей. Многие относились настороженно и к мужу - он ведь был бывшим преступником, от которого вряд ли можно было ожидать чего-то хорошего. Люди боялись... Мне же в Эстонии нравилось, особенно
деревни, в которых между домами было достаточно места, чтобы свободно дышать. Города же были зелеными, а улицы чистыми и ухоженными. В Тарту меня поражало количество частных домов. В России иметь особняк в городе было показателем наличия высокой должности или достатка. В Эстонии так жили совершенно обыкновенные люди. Очень красивыми были также и эстонские кладбища - хорошо ухоженные, каждая могилка отличалась от другой. Еще в конце семидесятых в Новотроицке в Оренбургской области похороны проходили следующим образом: экскаватор выкапывал длинную глубокую канаву, куда опускали гробы и сверху засыпали землей. Ни о какой-либо индивидуальной могильной плите даже речи не
могло быть. Могилы моих родителей находятся на расстоянии нескольких метров друг от друга.

Если с постройкой жилья мы справились довольно хорошо, то с работой дела обстояли далеко не так гладко. Руководство Тартуского Государственного Университета не признавало экзаменов, сданных во время эстонской и немецкой оккупаций, поэтому ему пришлось опять сдавать экзамены по всем курсам. Правда, ему все же очень много шлинавстречу, освобождали от посещения лекций, семинаров и практикумов.

Супруг был очень зол - ведь большинство его однокурсников стали профессорами, доцентами Тартуского Государственного Университета, однако никакой особенной поддержки с их стороны не было. Люди боялись... Отчаявшись, он устроился фельдшером в Тартуском доме престарелых, где проработал до получения диплома в 1965-ом году, за месяц до 50-летия. Я не помню точно, но он, похоже, до сих пор студент, занесенный некогда в списки Тартуского университета,  с самым длинным
сроком обучения в 29 лет.

В 1957-ом году у нас родился сын. Вместе с ним я выучила эстонский язык и вскоре пошла работать в киоск на железной дороге. Дополнительным источником питания были также куры и свинья, которых мы выращивали на заднем дворе. Днями муж ходил на работу, ночами учился. Чисто из принципа он хотел сдавать все экзамены на “пятерки”.

После того, как он получил диплом, наш быт стал улучшаться. Поначалу муж работал в травмапункте, дежуря по ночам, позже, больше четверти века, при Психиатрической Больнице Клиники Тартуского Университета. Я получила место завхоза на заводе по производству аппаратов. Это хорошо отразилось на доходах, правда, плохо на знаниях эстонского. Завод подчинялся Москве, и все делопроизводство велось на русском языке. Позже я была завхозом на  ETA SKB и помощницей завхоза в отделении ортопедии в клинике Тартуского Университета.

В 1973-ем году мы стали строить второй дом побольше, куда переехали в 1977-ом. Жизнью в Эстонии я была и до сих пор в общем довольна, хоть часто и одолевает тоска по родственникам, живущим в России. Когда были помоложе, через год ездили к ним в деревню, через год они навещали нас. Родители даже как-то жили у нас несколько месяцев и помогали возиться с сыном. Благодаря этому у мальчика отложились в голове знания русского.

Жизнь в Эстонии и России нельзя сравнивать: понятия разнятся как день и ночь. Даже в советское время условия жизни в Эстонии были гораздо лучше, чем на моей родине. В 1977-ом году в Сибири объявили о сильной нехватке продовольствия - ели картошку, крупу, макароны, масла и мяса не было вообще - в связи с сильным голодом в странах Балтии все продукты должны идти  в помощь прибалтам.

Эстонцы часто забывают, что в каждом народе есть как хорошие люди, так и подлецы с глупцами - в общем, всякие примеры глупости.

Оглядываясь на свою жизнь, понимаю, что я ею довольна. Эстония стала моей второй родиной. В то же время я сильно скучаю по родственникам, оставшимся в России. Мы уже старые и вряд ли выдержим длинную дорогу. Я боюсь, что никогда их уже не увижу. Хотя по телефону мы общаемся довольно часто.




Проект поддерживают Европейский Союз, Министерство Културы, Фонд интеграции и миграции  "Наши люди", Европейский фонд интеграции граждан третьих стран