JURI  WEISS - WENDT                                                                                                                                            
                                                       ЗАПИСКИ  ИЗ  ДАЛЕКОГО  ДЕТСТВА                                           
С  тех пор, как я родился, прошло ровно 60 лет. Много это или мало? Для одной человеческой жизни – мало, для воспоминаний – много. В нашей жизни все относительно.  Самое удивительное в  факте моего рождения это то, что уже изначально были  утрачены всяческие представления  о таких простейших понятиях, как Родина, национальность, дом, улица, адрес… - «Родина»,- а  что    это такое?  «Дом», - а где это?  «Национальность», - непонятное слово. Смешно сказать, но и теперь, когда  за спиной  немалый жизненный опыт,  у меня все  также  нет  ответов  на  эти  вопросы;   я  о чем-то  догадываюсь, но  в  чем-то  по-прежнему не  уверен.  Для моего недоумения есть  множество поводов, все они столь противоречивы и разнообразны, что напоминают, скорее, калейдоскоп  из маленьких картинок, которые уже никогда не станут единой и полноценной панорамой.  
Я родился в непонятной стране, которая разделялась  на «зоны» и «поселения», а те в свою очередь на массу деревянных и глиняных бараков, объединенных  в один огромный закрытый город, своими границами уходящий далеко за горизонт. Вспоминается  длинная  череда фонарных столбов, пунктирные линии колючей проволоки и одиночные фигуры людей. Тогда все люди казались тоже одинаковыми и серыми, как пыль под ногами. Жители этой забытой страны имели  одно и  то же имя – «враги народа». Какого народа? Какой страны?.. Когда я чуть-чуть подрос, я с изумлением сделал свой первый житейский вывод: если учитывать, что со дня рождения меня окружали не просто люди, а неведомые «враги народа», то и я пришел в этот мир…сыном врагов народа. Значит, и моя любимая мама, и мой мудрый папа,  и я сам  -  это  одна семья, где все до единого враги народа? Вот тут я  уже ничего не понимал, это было выше моего детского понимания!                 
Много лет спустя я узнал, что страна моего рождения называлась  ГУЛАГОМ,  а  отчий дом  -  КАРЛАГОМ,  то есть  Карагандинским лагерем  на северо-востоке далекого и  чуждого мне Казахстана. Если смотреть на географическую карту, можно увидеть, что где-то на юге  -  не очень и далеко  - начинается неведомый Китай, а на востоке – загадочная Монголия. Боже мой, где же  тогда я сам?.. Много позже я узнал  перевод  этих  зловещих букв – ГУЛАГ, узнал  и их внутренний смысл. Но тогда это был мой дом, единственный в своем роде, потому что другого дома я не знал и даже не догадывался, что где-то  на свете бывает по-другому. Это вообще очень странно: если ты  родился   в мире бесправия и рабства, никогда не зная  ничего другого, значит,  так  должно и быть, а жить в этом  состоянии  -  нормально!  В годы своего детства я не знал и еще об одной особенности, представляющей потенциальную опасность  для жизни: национальность, точнее, ее  «качество  и породу». Именно потому я стал русским, хотя оснований для этого было явно маловато: мой папа  был немецким евреем, мама  –  наполовину эстонкой, наполовину русской. Я помню, как через много лет, будучи учителем музыки в школе, в одном из десятых классов я умудрился  невольно рассмешить своих учеников.   Я им представился  следующим образом:  - « Я  музыкант,  мой папа  австро-венгерский немецкий  еврей,  мама  -  русская  эстонка, а  я, естественно, потомственный русский. “ - Сначала класс был ошеломлен, а затем грянул хохот.  (Что поделаешь, - издержки ГУЛАГА!)  С тех пор я  так и не знаю, какая же национальность «хорошая» и как надо жить, чтобы соответствовать  нужным  параметрам?  Скорее всего, мои умные родители  в графе « национальность» сознательно  вписали слово « русский», чтобы в будущем хоть как-то обезопасить меня. Они искренне верили, что эта маленькая биографическая ложь  сделает меня  чуть счастливее. Так ли это? Увы, я не знаю, но тогда, в далеком 1948 году, наверное, так было надо…                                                         
 Итак, я родился в самой « гуманной, свободной и счастливой»  стране – Советском Союзе, хотя  в моем сознании это так и не стало  родиной. И теперь, когда мне  уже 60 лет, я все еще путаюсь  с точным переводом загадочных букв «СССР»:  может быть, это означает « ГУЛАГ», а,  может быть, это и есть та самая непонятная « депортация?» А что, если это  одно и то же? Я бы хотел  раз  и навсегда отречься от бесполезных  вопросов  детства, но…не могу!                                                                                      
Панорама, окружавшая меня со дня рождения и до восьми с половиной лет, была столь однообразной и унылой, что и теперь я не могу добавить  ничего нового  к своим  детским  впечатлениям  –  край света!  Вокруг  сплошная равнина:  ни возвышений, ни пригорков, ни ручейка, ни  деревца, - ничего!  Если где-то  глаза и натыкались на нечто живое, это были казахские юрты, люди в длиннополых  халатах и верблюды, 
                                                                                  2
лежащие на земле, стоящие,  словно изваяния, иногда  куда-то бредущие  и целыми днями пережевывающие жвачку. Да, эта та самая Азия, которую я тоже хотел бы забыть, но как можно перечеркнуть собственные страницы биографии?  Я не знаю, как сейчас течет жизнь в тех краях, где проходило мое детство; может, там  никто не живет, а, может, и  живут потомки тех вечных кочевников, на чьей земле когда-то    страдали, любили и гибли такие, как мы…  
 Человеческая память способна так отфильтровать  явления и события, что  спустя  годы очень многое напоминает сны – странные, нереальные. Детские же воспоминания  это поистине целый   спектр  чувств, ассоциаций, недоумений  и загадок, когда все вопросы повисают в воздухе.  Но остаются какие-то проблески впечатлений,  разорванных  мыслей, абстрактных понятий.  Поэтому слово «степь» навсегда врезалось в память  так же сильно, как впоследствии  слова «море и океан». Я даже думаю, что пережитые в детстве чувства немного  превосходят реальность, но так, наверное,  и должно быть, учитывая  особую впечатлительность  ребенка.  Так что же такое степь для меня? Летом – страшная  жара и невыносимая сухость в воздухе. От раскаленного зноя трескалась земля, оставляя узкие и глубокие расщелины.  Казалось, какой-то неведомый великан огромным ножом рассекал поверхность; случалось, что утром  вся земля покрывалась рваными шрамами, которых еще вчера  не было и в помине.  Зато  какой  же аромат стоял весною над степью!  Запахи были столь сильными, что и теперь  я могу это ощутить почти физически. Через много-много лет мне довелось вновь пережить  нечто подобное, но это была Индия, другой мир, другая природа, другие ароматы, да  и я сам был уже другим. Лето есть лето, но память меркнет, когда  я думаю о зиме: ни до, ни после я никогда не переживал столь  неописуемого ужаса, как  в те далекие зимние времена  моего детства. Мне не подыскать нужных слов, чтобы  спокойно и вразумительно  сказать  о сущем феномене природы – буране. Эта стихия явно от дьявола! За считанные минуты все вокруг становится абсолютно черным, теряются всякие границы между небом и  землей. Ветер мгновенно набирает силу  урагана, который буквально обрушивается  на голову, завывая,  как бесноватый. Кажется, весь мир засыпан сплошной пеленой снега  и то, что еще совсем  недавно было  степью, отныне и навеки  – снежная пустыня.  Я уж не говорю о лютом морозе:  - 35, - 40, - 43, а, случалось,  и  еще ниже!  Вдоль бараков были натянуты веревки, словно паутиной связывающие наши убогие жилища.  Это доморощенное изобретение  предназначалось прежде  всего  для детей:  когда внезапно начинался буран, то разъяренная стихия  ослепляла, человек мгновенно  терял ориентиры и только эти веревки спасали от гибели. Можно было находиться  совсем рядом с бараками  и… заблудится!  Да и сами бараки в считанные минуты  покрывались таким толстым слоем снега, что на утро казалось, будто вокруг вообще нет ничего живого. Я помню, что внутри бараков всюду  у дверей стояли большие лопаты, это для того, чтобы  утром можно было откопать самих себя из белого плена. Я думаю, что такие  «мелочи»  никого  в целом  мире не трогали и не волновали:  если  б мы вдруг оказались  заживо погребенными, этого  никто бы и не заметил, я почему-то в  этом  уверен… Время бежит, теряется острота восприятия, но главное, -  уходят люди, свидетели  давно минувших дней. Я никогда не могу объяснить себе, почему одни события  легко стираются из памяти, а другие остаются навсегда. Удивительно и то, что для памяти не существует главных и второстепенных событий: запоминаются  детали, которые в свое время казались просто несущественными, а общий смысл становится размытым фоном. Для меня восемь с половиной лет ГУЛАГА -  это одно, но для моих родителей  это совсем другое и  наши воспоминания совершенно разные; видимо, мы смотрели на мир разными глазами. 
За чертой лагеря начиналось что-то необыкновенное и очень притягательное. Запретный плод всегда сладок  - особенно для ребенка!  Летом степь оживала  и открывалась чужая жизнь. Белели казахские юрты, над ними курился дым. Можно было видеть и детей, играющих прямо на солнцепеке.  Ни взрослые, ни дети не подходили близко к нам: наверное, они тоже знали, что все мы – враги и боялись нас. А я так хотел быть с ними! Но иногда я видел, как около юрты усаживались в кружок люди, а между ними на земле стоял огромный котел. Боже мой,  какой  аромат исходил от котла!! Люди ели мясо – баранину, по-казахски это называлось «бишбармак». Я такого  никогда не пробовал, но уверен, что вкуснее ничего на свете не было и быть не могло!  Люди ели прямо руками, высоко поддерживая  рукава халатов.  Жир капал на землю, тек  между пальцами,   струился по подбородку, а если была борода, то и по бороде тоже. Вместо умывальника  использовался  таз с водой – один на всех,  больше похожий на корыто.  Кончики пальцев  старательно облизывались, потом  окунались  в  таз  и… вытирались  о полы халата! Я с замиранием сердца следил, 
                                                                             3
когда  кто-нибудь подносил руку с мясом ко рту и от наслаждения зажмуривал глаза. Еще прекраснее была картина, когда человек обсасывал косточку.  Я  был всегда начеку и ждал чуда, - а вдруг этот  человек  бросит и мне кусочек мяса, а вдруг косточка окажется  невкусной  и  он откажется от нее?  Увы, чуда так и не произошло,  ни разу… 
Для меня  все эти загадочные слова «ГУЛАГ», «депортация», «поселение»  (с неизменным добавлением – вечное) не имели ровным счетом никакого смысла; скорее всего, я их воспринимал чем-то отвлеченным и не связанным с моей жизнью. А, собственно, какая разница? Если ты существовал на свете и тебя кто-нибудь любил, разве этого мало? Меня любила  мама, любил  папа, хотя он всегда казался мне очень суровым человеком. Любила бабушка, которая  сначала  долго-долго нас искала, потом нашла и приехала  к  нам жить на «вечное  поселение». Бабушка так  много плакала, что я навсегда запомнил ее лицо  исключительно в слезах. К  концу своей  жизни  бабушка  ослепла,  и я тогда впервые  понял, что  означают слова «выплакать глаза». 
 Но был такой день,  когда моя бабушка не просто плакала, а поистине  рыдала в голос  -  это был 1953 год. Мне тогда было  уже 5 лет, к слезам вокруг себя я давно привык, но такого плача я сроду не  слыхал!  Я помню, как бабушка почти кричала: - «Как мы будем жить дальше?!» -  Вдруг моя мама  словно очнулась  ото  сна и сорванным голосом  прохрипела в ответ:  « Как ты можешь плакать по этому чудовищу, этому дьяволу, ведь это из-за него, из-за него все мы оказались  тут,  где и умрем!»   Я никогда не видел свою маму такой  горестной  и  очень  испугался – так громко кричат только тогда, когда случается  что-нибудь страшное, например, если  кто-то из близких людей  умер. В тот день умер  Сталин... Бабушка  убивалась  по  чудовищу, я ведь слышал, как это слово выкрикнула мама. Все это было очень непонятно. Я думал: если бабушка плачет по Сталину,  значит,  для нее  он  был дороже, чем  моя мама, дороже, чем  я? Сумасшедший дом какой-то!  
Лицо человека с усами было вездесущим:  повсюду его портреты, портреты, портреты  -  лица из камня, лица на больших картинах и маленьких картинках в книжках, все равно – для взрослых или для детей.  – « Наш любимый товарищ Сталин!», -  это имя преследовало и гремело, как барабанная дробь, как тяжелые удары  молота, от этого невозможно было спрятаться даже по ночам. Я просыпался от  странных звуков – казалось, рядом кто-то стонет, всхлипывает. Наверное, маме или бабушке снилось что-нибудь  ужасное, но они никогда не рассказывали мне об этом  -  во всем  была какая-то  тайна. Через много лет я узнал, что за всеми тайнами того времени  стоял неописуемый  животный  страх, отголоски которого живы и поныне. Имя  этого страха  «наш любимый товарищ Сталин!»          
Каким-то чудом в домашнем архиве сохранилось несколько старых невзрачных и очень маленьких фотографий; изображение столь нечеткое, что установить  личности  конкретных людей теперь уже почти невозможно. Но я помню, как мама иногда доставала из самодельного альбома  эти пожелтевшие снимки и говорила:   «Видишь, это  наш первый  дом. Посмотри, какой  он  кривой  и  маленький, но в  нем  мы когда-то жили».  На этом  месте своего  рассказа моя мама непременно делала остановку, вытирая глаза, потом вдруг улыбалась и сквозь слезы продолжала:   «Это строил очень старый дедушка, он никогда не плакал и говорил – «Не замай, все там будем!»  Мы так и прозвали его  -  дед «Незамай»;  он  там  и остался… навсегда».  Я внимательно всматривался  в эти снимки и думал про себя,-  какой  же это дом, если он  чуть больше землянки? Наверное, мама просто не могла подобрать нужного слова.                                                                                     
На одной из фотографий,  рядом с этим нелепым  фанерно-саманным сооружением,  стоял деревянный ящик с колесиками – моя  детская  коляска.  В эти годы мне, конечно, было не понять  премудрость  окружающего  мира  и  его основной  моральный  кодекс  – ВСЕ ТАМ БУДЕМ! Однако некоторые  детали этого «кодекса» запомнились навсегда. Сейчас  я уже не могу сказать точно, как именно называлась группа детей из таких, как я,  которую  на  протяжении  дня  оставляли   под надзором  двух-трех  взрослых. Это был детский сад  или нечто другое  -  вообще  без  названия?  Единственное, что особенно сильно врезалось в память, это громадный портрет Сталина в той комнате, где находились мы, дети. Портрет высотой от пола до потолка  казался всем нам живым и заколдованным. Я был почти уверен, что Сталин может выйти из портрета  и  наказать каждого, кто его мало любит. Если кто-нибудь из детей  слишком громко разговаривал, взрослые говорили: - «Товарищ Сталин не любит, чтобы дети кричали!» -  Если же хотелось что-то сказать тихо или 
                                                                                  4
даже шепотом, взрослые говорили: « - Товарищ Сталин не любит, чтобы при нем  дети  говорили  шепотом!» -  Как же надо было себя вести, чтобы сделать приятное товарищу Сталину?  Этого никто из детей  не знал, а потому  нас надо было все время  воспитывать. Время от времени каждого из детей  подводили к  портрету  вождя  и начиналось воспитание:  под  хлесткие удары указки по столу мы дружно скандировали – «Сын врага народа!» или «Дочь врага народа»,   в зависимости от того,  кто стоял под портретом – мальчик или девочка. Странное дело, но нам это казалось смешным  и  совсем  не  страшным. Главное было – удержаться, чтобы не прыснуть со смеху!  С тех пор много воды  утекло  и эта маленькая деталь кажется абсурдной, но смешной – НИКОГДА!    
Я, конечно, слышал от взрослых немало таких слов, которые мне казались не очень понятными, но они, между тем, запомнились на всю жизнь. Например, слово «нацмен» - что сие значит? Или  такая  головоломка из слов  – « они жили на вечном поселении, но работать ходили на зону». - А еще меня страшно беспокоили слова, которые кружились в моей голове, как мухи, - «Теперь до самой  смерти  будем  ходить  отмечаться, пока  ноги  носят!» -  Куда ходить, зачем ходить и что означает это загадочное «отмечаться»?  И все же был такой день и час, когда в мою судьбу ворвалось еще одно счастливое слово, точнее, счастливое имя, по сердечности очень  близкое  словам «мама, папа, бабушка».  Это была немолодая женщина из таких же, как  мы, врагов народа, ее звали Раиса Григорьевна. Она стала нас учить -  это был мой первый класс и моя первая незабвенная  Учительница, которая умела так сильно любить  и  так сильно страдать, что рядом с ней мы почти забывали  о мире взрослых и чувствовали себя… детьми. Я не знаю, откуда родом была  Раиса Григорьевна, но она осталась там же,  рядом  с  Незамаем,  согласно его  бесхитростной  философии – «все там будем!»               
Люди, которые нас окружали, говорили на разных языках, но все они кое-как  понимали  и  по-русски.   Мне казалось, что  хуже всего русский  язык давался  моему  папе, - он так  и  не научился  говорить без  акцента, хотя писал почти всегда предельно грамотно и литературно. Одним словом, было ясно, что для большинства людей русский язык не был родным, и нас всех здесь объединила не добрая воля, а чья-то злая сила. Моя мама  -  верующий  человек, но и она не могла  понять,  почему  Бог отвернулся от нас - эстонцев, казахов, русских, немцев, украинцев?..  Были люди, о которых таинственным  шепотом говорили – о, это бывшая  балерина, она танцевала перед  самим  Абиссинским  негусом, а вот тот человек в  ватнике раньше был  дирижером симфонического оркестра,  да  и  вообще  «тут  сидит весь Большой театр!»  О  моей  маме  тоже говорили  – « Лилю  взяли  с  третьего курса  Академии, а  какой  художницей  могла бы стать!» -  Странное дело, люди  говорили  так, словно  все это происходило не сейчас, а  в прошлом  и  вовсе не с нами, потому  что  на самом  деле мы, наверное,  давно уже  умерли. Кто знает, может,  и впрямь  взрослые  жили  в каком-то  другом мире,  ни за что на свете не желая  жить  в настоящем.  Я  думаю, многие из них  так и остались в прошлом…навсегда.     
Не помню точно, сколько мне тогда минуло лет, скорее всего, пять, а,  может,  и больше,  но однажды я услышал, как  мама  сказала бабушке:  «Если б ни этот  случайный  чеченец, меня бы сейчас  не было на свете!»   Бабушка вся побелела, а  на маме и вовсе «лица не было».  Потом мама долго молчала, бабушка, как всегда, плакала.  Оказывается, какой-то  уголовник,-  их всюду  было видимо-невидимо,-  пристал к моей маме и чего-то  от нее требовал. Вот  тут  и появился незнакомый  человек, чеченец, который взял маму за руку  и тихо сказал уголовнику: « Если тронешь, убью, собака!» -  Этот  эпизод, невольно подслушанный, я  и  теперь вспоминаю с внутренним содроганием, а тогда я просто до смерти  испугался  и  тоже  заплакал.  Сколько  лет  мне  отпущено  жить  на  свете, столько буду помнить и мысленно благодарить  того смелого человека,  который  спас  мою  маму от чего-то  страшного  и  непоправимого.
Вместе с  нами  на  поселении  проживало  немало  таких  же, как  мы, «нацменов», то есть  представителей  национальных  меньшинств. Самой  многочисленной  группой  были  чеченцы.
Откуда  я  мог знать, что настоящей родиной  этого гордого и смелого народа была вовсе не бескрайняя  степь, а далекие горы  с загадочным названием Кавказ. Наверное, чеченцам  было очень  плохо здесь  жить, потому  что  они  часто смотрели  вдаль, молчали, а их лица были такими отрешенными, что  со стороны  казались  просто неживыми.  Мужчины  никогда не плакали, по крайней  мере,  я  такого не видел.  Зато женщины-чеченки  плакали, но так, чтобы никто  об  этом   не догадался.  Я  говорю «плакали», но на самом 
                                                                              5
деле они  как-то  по  особенному  страдали,    правильнее  было  бы  сказать  -  «стонали».  Эти  удивительные женщины  уходили  в сторону  от жилья и людей, садились на землю  и застывали в безмолвии. В такой позе они сидели долго, потом  начинали  незаметно  раскачиваться  и стонать, а, может быть, подвывать в голос.  И вот это  медленное   раскачивание, стоны  и  плач  без  слез  навсегда  остались   в  моей  душе, как  воспоминания   детства,  как зарубки  на  сердце.            
Я  не знаю, верили  или не верили в чудо мои родители, но однажды  моя мама  как-то  странно  посмотрела на меня, потом вдруг  крепко  прижала   к  себе и, пристально глядя в глаза, прошептала одними губами:  « Мой мальчик, мы скоро уедем отсюда  навсегда! Случилось чудо!» Да, после долгих-долгих лет  мы  действительно  уезжали  -  мы возвращались на мамину  родину, в  неизвестную и  загадочную Эстонию.  Для мамы разлука  с  родиной  длилась почти  18 лет, для папы…  -  я даже и не знаю этого точно  -  наверное,  лет  30, не  меньше, потому  что  тогда  даже  и мечтать  было  немыслимо  увидеть  Германию  и  Дрезден.  Что  касается  меня,  то это самое «возвращение»  совершенно ничего  мне  не  говорило:  я никогда в жизни никуда не ездил, нигде не был и не очень-то  понимал  смысл  слов «мы уезжаем!» Мне и в голову не приходило, что  9  лет  моей  собственной  жизни  это  граница  между  прошлым  и  будущим.  И снова были слезы, была  страшная  суета  и спешка, как будто  за нами  кто-нибудь  должен  гнаться  и кричать  вслед:  « Куда это уезжают враги народа?  Какая еще там Эстония?  Нет  такой страны  на  свете!»
Все  происходящее  казалось  мне  невероятным  сном:  я  впервые увидел поезд  и  он  потряс  мое воображение не меньше, чем  впоследствии  море.  Стояла  зима, за  окнами  промерзшего  вагона  расстилалась  бесконечность –  белая  степь, но  я  был  счастлив, потому  что  ЕХАЛ!  Мама  говорила:  - «Смотри  внимательно, ты  должен  это  запомнить  на  всю  жизнь».-  Мы  двигались  очень  медленно, поезд   застревал в  снежных  заносах  и часто  останавливался.  Взрослые      вылезали  из  вагонов  и,  утопая  в  снегу,  шли  на  расчистку  путей  перед  паровозом.  Для  меня это  была  привычная  картина, поэтому  я  нисколько  не  беспокоился  о  главном  -  мы  снова  поедем!  И действительно, мы  ехали  и  ехали  день  за  днем, часто и  подолгу  останавливаясь,    и  это  длилось  так  долго,  что  даже  стало  надоедать.  Я  во  все  глаза  смотрел  за  окно  и  страшно  изумлялся    всему, что  видел, но подлинным  потрясением  стали  горы, поросшие  лесом,  бурные реки, подземные  тоннели  и  мосты - это был  Урал. Теперь  наш  поезд  двигался  почти  без  остановок, но  мы  все  так  устали  от  дороги, что  ждали  только  одного  -  куда-нибудь  приехать!                   
Я  мечтал:  вот  приедем  на  мамину  родину  и  я собственными глазами  увижу  эту  прекрасную  землю  -   Эстонию. Мне  она  представлялось    сказочным  поселением,  где  живут  необыкновенные  люди,  которые  ждут - не дождутся  мою  маму, меня, бабушку  и  папу.  Я  вспоминал  мамины  рассказы  о  старинном  городе, где  она  когда-то  жила. Этот  город  имел  название  -  Нарва  и  красивее  его  не  было  на  свете!  Я  очень  сильно ждал встречи  с  этим  чудо - городом… 
Сколько  времени  заняла   дорога  в  целом,  сейчас  я  уже  не  могу вспомнить точно, но,  скорее всего,  не меньше  месяца, а, может быть, и больше.  В  памяти  все смешалось:  полустанки,  скученные  вокзалы,  словно  вселенские  перевалочные базы.  Здесь  мы иногда останавливались  на  ночь  и  ждали  утренней  пересадки  на  следующий  поезд, чтобы  через  несколько  дней  снова  ночевать на  вокзале,  но  уже  другом, лежа  вповалку  тесно  прижатыми  друг к  другу, - настоящий  человеческий  муравейник!  Странное  дело, но  с  тех  пор  я  полюбил  вокзальную  суету, потому  что  это  навсегда  стало  для  меня   символом  движения.  
Чему  быть, тому  не  миновать – мы возвратились!  Это  было  самое  большое  чудо,  что  нам  посчастливилось  пережить:  мы  были  живы, мы  были  вместе, мы  любили  и  были  любимы  друг  другом, -  разве  этого  мало?                         
Я  так  долго  ждал  маминой  Нарвы, что  не  отходил  от  вагонного  окна, боясь  пропустить  миг  встречи  со  сказочным  городом.  Но  когда  этот миг действительно  наступил, была  глубокая  ночь, а  я спал, даже не  догадываясь, что  вся  моя  жизнь  отныне  начинается  заново… Поезд  стоял  всего  несколько  минут, надо  было  очень  быстро  выходить  из  вагона. Люди  суетились,  что- то  выкрикивали.  Вдалеке  тускло

                                                                                   6
горел  фонарь  -  всего один  на  весь  мир.  Я  ничего  не  понимал,  -  а  где  же  сказочный  город,  самый  прекрасный  на  свете?!  Всюду  было  темно,  пусто  и  страшновато.  В этот  момент  начал  падать снег, он  падал медленно  большими  и  мягкими  хлопьями -  такого  нежного  и  доброго  снега  я  никогда  в  своей  предыдущей  жизни  не  видел.  Чудо  все- таки  свершилось!   И  вот  тут-то  моя  мама  вдруг  упала  на  колени  и  заплакала  в  голос.  Этот  плач  в  ночи  я  способен  почувствовать  и  теперь, достаточно  закрыть  глаза  и  на  мгновенье  напрячь  память.  Плакала   мама, плакала  бабушка, но  сильнее  всего  плакал  я, хотя  и  не  понимал до  конца  происходящего.  А  дальше  случилось  и  вовсе  невероятное:  мама  захватила  руками  горсть  снега, подняла  к  моему  лицу  и  сказала  - «Это  и  есть  моя  Родина, мы  вернулись  домой, мой  мальчик!» - На  этом  закончилось  мое  детство, а, может  быть,  только  началось, кто  его   знает…   
Стоял  декабрь  месяц,  канун  Нового  1958  года.                                                             
Проект поддерживают Европейский Союз, Министерство Културы, Фонд интеграции и миграции  "Наши люди", Европейский фонд интеграции граждан третьих стран